– Ну, в прошлом у нас были кое-какие разногласия, это так. Но сейчас мы отлично ладим.
> значит, на свете больше не осталось простаков, из которых ты можешь вытягивать деньги?
– Мне больно это слышать, Эйдзи. – Моя виртуальная мать отворачивается и всхлипывает, до ужаса похоже на мою настоящую мать, с такой же сухой, скрытой дрожью в голосе.
Я набираю извинение, но отец опережает меня. Он говорит медленно, зловеще, будто трагический актер:
– Это дом, молодой человек, а не гостиница! Если ты не в состоянии держать себя в рамках приличия, ты знаешь, где находится дверь!
Ну и постаралась же программа, создавая мне виртуальных родителей! А они думают, что постаралась реальность, создавая им виртуального сына. Цветы сливы страдают от погоды, не соответствующей сезону.
– Эй! Подъем! Есть тут кто-нибудь? – орет какой-то посетитель кафе «Юпитер», заглушая шум виртуального ливня. – Детка, ты меня обсчитала!
Я отключаюсь и оборачиваюсь посмотреть, из-за чего сыр-бор. Трутень ростом с гризли, в замызганной рубашке, рычит на девушку с самой прекрасной шеей на свете – и когда она успела прийти? Она смотрит на него с удивлением, но спокойно. Ослица моет посуду, от греха подальше, а моя девушка изо всех сил старается быть вежливой с этим человекоподобным хряком.
– Вы дали мне банкноту в пять тысяч иен.
– Послушай, детка, я дал тебе банкноту в десять тысяч иен. Не пять! Десять!
– Господин, я абсолютно уверена…
Он буквально встает на дыбы:
– По-твоему, я вру?
– Нет, по-моему, вы ошибаетесь.
– Ты что, феминистка? Обсчитываешь, потому что фригидна?
Очередь тревожно шевелится, но все молчат.
– Я…
– Я дал тебе десять тысяч, ты, жертва аборта! Давай сдачу! Быстро.
Она открывает кассу:
– Здесь даже нет десятитысячной банкноты.
Хряк брызжет слюной и скалит клыки:
– Ага! Ты прикарманиваешь деньги из кассы!
То ли я еще не совсем отошел от травки, то ли «Виртуа сапиенс» притупила чувство реальности, но неожиданно для самого себя я подхожу к этому типу и хлопаю его по плечу. Он оборачивается. Его рот кривит усмешка. Хряк еще здоровее, чем я думал, но отступать поздно, придется атаковать первым, чтобы не потерять преимущество. Выплескиваю кофе ему в лицо и бью головой в нос, очень,
– Пошел вон, сейчас же, не то искрошу тебе долбаные зубы в долбаный порошок, – смотрю, что у меня в руке, – вот этой пепельницей!
Должно быть, я убедительно изображаю безумца – прогундосив что-то насчет полиции и нападения, Хряк ретируется. Посетители смотрят ему вслед. Лао-цзы хлопает меня по плечу:
– Чистая работа, Капитан.
Ослица подходит к своей коллеге, полная участия:
– С вами все в порядке? Я не поняла, что происходит…
Официантка с прекрасной шеей захлопывает кассу и гневно глядит на меня:
– Я и сама бы с ним справилась.
– Знаю, – отвечаю я.
Рождественские гирлянды зловеще мигают.
– Но все равно спасибо.
Она одаряет меня сдержанной улыбкой, так что, когда огоньки рождественских гирлянд начинают мелькать с новой силой, у меня есть чем отвлечься от боли. Сажусь на свое место, и на какое-то время боль получает мою голову в свое полное распоряжение.
Интересно, бывала ли моя мать в кафе «Юпитер», когда жила в Токио? Может быть – после того как родились мы с Андзю, – она сидела на этом самом месте, ожидая, когда с ней свяжется Акико Като. Трутни из «Паноптикума» работают даже по воскресеньям. Неиссякающим роем они залетают в здание и вылетают обратно. Прошло почти две недели с той бесполезной засады, а отца в Токио я так и не нашел. Может, он сейчас в каком-нибудь отдаленном пригороде, а может, читает спортивную хронику за соседним столиком. Лао-цзы сидит через две табуретки от меня, погрузившись в дурацкую игру.
– Привет. – Официантка с самой прекрасной шеей на свете держит в руках кофейник. – Налить?
– Боюсь, у меня больше нет денег.
– За счет заведения. В качестве оплаты за охранные услуги.
– Тогда с удовольствием. Спасибо.
Она наливает. Я смотрю. Потом она спрашивает:
– Как ваша голова?
Опираюсь на локоть, прикрываю рукой горло, чтобы она не увидела засос.
– Прекрасно.
– Еще что-нибудь?
– Что – что-нибудь?
– Еще один маффин? За мой счет.
– Чего я действительно хочу, если вы, э-э, не против, – боль придает мне храбрости, о которой я при обычных обстоятельствах и мечтать бы не мог, – так это узнать, как вас зовут.
Ее сдержанная улыбка на секунду запаздывает.
– Аи Имадзё.
Классное имя.
– А вас?
– Эйдзи Миякэ.
Не такое классное.
– Эйдзи Миякэ, – произносит Аи Имадзё, и я чувствую себя намного, намного лучше. Она изучает шишку у меня на лбу. – Наверное, это ужасно больно, когда бьешь кого-нибудь головой.
– Нет, если умеешь это делать. Как выяснилось.
– Значит, у вас нет привычки каждый день кого-нибудь бодать?
– Это был мой первый удар головой.
