Стоит только закрыть глаза — и тогда правда кажется, будто камыши и плакун — трава и осока точно шумят о чем-то по-своему, точно переговариваются между собою и тоскуют и плачут…
И даже есть что-то грустное и тоскливое в том, как они наклоняются к воде, когда по ним пробегает ветер…
Долгий, тихий, грустный, монотонный шум.
Только лилии стоят неподвижно и прямо на своих тонких, стройных стеблях…
И кажется, гнутся камыши, и плакун-трава к лилиям и тоскуют о том, отчего лилии стоят неподвижно и молча, и хотят заглянуть в самую середину их белоснежных чашечек…
Отчего молчат лилии? Отчего они не поют вместе с ними эту грустную песню без слов?..
Но раз, в один тихий вечер, умолкли камыши и осока и плакун-трава…
Они умолкли потому, что одна из лилий запела свою песню…
Она была прекрасна, эта лилия, — с ярко-зелеными листьями с золотыми от солнца брызгами на лепестках…
И она пела, слегка согнув свой стройный стебель и отдав на волю течения зеленые листья… Она пела:
Лилия умолкла…
Ее листья все тянулись, увлекаемые водяными струями, в одну сторону, и в ту же сторону наклонялся стройный стебель…
Опять зашумели камыши, зашумели долгим, грустным, монотонным шумом…
Слышно было, как через равные промежутки времени тихо плескалась река о пологий берег, точно дышала.
Весь берег был в камышах, в осоке, зарос лозою и ракитами. И, казалось, в самой глуши камышей, лозы и ракит притаилась какая-то жизнь; и оттого временами вдруг зашевелят листьями ракиты и зашелестит камыш, что эта жизнь, схоронившаяся в них, тоже дышит, как дышит река, и еще не уснула и не успокоилась на ночь.
А ветра, как будто совсем не было.
И правда, на лугу не ощущалось ветра.
Только чуть-чуть шелестели листья ракит по берегу ручья.
И казалось, они шептали что-то друг другу, или кому-то о чем-то рассказывали, чего никогда, и никто не узнает в мире, ни один человек…
Или это ночь рассказывала им сказку, или убаюкивала их.
И камыш, и лоза, и белые, и желтые лилии, казалось, затихли и не колышутся, и стоят, выпрямившись неподвижно, потому что им нельзя пропустить ни одного слова из того, что шепчет им ночь… Ведь то, что она шепчет им, слетело в мир с самого неба, от самого Бога.
И поэтому они стоять так тихо, и все кругом так торжественно и тихо, — как в храме.
Зажглись первые звезды; из-за горизонта, в том месте, где должен появиться месяц, по небу разлился слабый красноватый отблеск, будто кто-то зажег там большую лампаду…
Шелест в камышах и ракитах совсем затих… Но, казалось, в воздухе еще дрожал последний отголосок торжественной ночной музыки.
По-прежнему недвижно стояли камыши и лилии. Бледный, слабый свет разлился по полю и лугу: месяц встал над горизонтом…
Чашечки лилий закрылись и спрятались в воду шепнув камышам:
— До завтра, до завтра…
И камыши тоже в последний раз прошумели в ответ:
— Покойной ночи, покойной ночи!
И кивали тихо верхушками.
Все стихло.
А во ржи, на поле, теперь громко застучали свою дробь перепела.
Вы знаете, зачем по ночам кричат перепела?
Может-быть, их нанимают бить в колотушки, чтобы пугать разный недобрый народ?
Одной из лилий в эту ночь приснился странный сон. Она была самая юная из всех лилий в речке в той местности, и, может быть, потому-то ей и приснился такой сон…
Подполз будто бы к ней большой черный рак с длинными усами, тронул ее клешней пошевелил усами и сказал:
— Эй вы!..
И опять слегка тронул клешней за стебелек, глянул вверх по стеблю и сказал:
— Эй вы! Послушайте: вы знаете, кто я?
— Кто? — спросила лилия.
— Волшебник, — сказал рак, крякнул, уперся усами в песок и стал клешней чертить на песке какие-то странные знаки. Потом посмотрел на лилию и глухо произнес, указывая ей глазами на свои знаки:
