Вместо этого я ни на секунду не оставляю Джельсомину одну. На несколько дней мы летим в Венецию, там ночи напролет предаемся любви, словно двадцатилетние. Я покупаю ей подарки и вожу в ресторан, словно нам есть что праздновать. Однажды я приглашаю всех ее любимых старых друзей и подруг. Весь вечер она улыбается, и как только звучит музыка, я приглашаю ее танцевать. Когда мы танцуем румбу, она вдруг говорит, очень нежно: «Пожалуйста, милый, хватит, я и так уже все поняла».
Она покидает меня и танцует одна, потом я не решаюсь спросить, что она имела в виду, а она и подавно рада, что ей ничего не приходится объяснять. На следующее утро мы собираем чемоданы.
На киностудии мне предлагают отдать роль Джельсомины другой актрисе.
Я отказываюсь, хотя это значит, что наш фильм точно никогда не будет снят. Тут же звоню в «Банко Амброзиано» и выражаю свое согласие снять для них рекламный ролик. Чтобы выбрать для него материалы, я открываю блокнот, где каждое утро записываю свои сны. Бросается в глаза, какими они были легкомысленными и веселыми в последнее время.
Из-за любви к Гале я чувствую себя намного моложе, чем я есть — иногда мне снится, как мы вместе с ней сидим в песке между пляжных стульев, а наши матери обсуждают цены на фарфор и ляжки тренера по плаванью, — и гораздо старше, на все сто двадцать три.
Последние годы мне часто становится очень грустно, когда я вижу красивую молодую женщину. Это результат двух мыслей. Первая: я хочу ее, а потом сразу же вторая: а, собственно говоря, зачем?
В самом необузданном влечении мужчины к каждой женщине, проходящей мимо, есть что-то печальное. Такое чувство, что ты должен с ней переспать, желательно как можно быстрее, но никакой убедительной причины для этого нет.
Это влечение — пережиток нашего животного прошлого, стратегия, необходимая для выживания вида. Самая грустная его форма — инстинктивная реакция пожилого мужчины на пышную грудь и округлые бедра женщины, как Гала. Зачем ему это? У него уже нет потребности в размножении своих скрипящих костей, боже упаси.
У старика, в отличие от юноши, такое желание — вообще сущий атавизм. Его время прошло, но ему тем не менее хочется заронить свое семя в женское лоно, несмотря на все вздохи рассудка. Эта печаль сопровождает меня теперь постоянно, когда меня влечет к женщине. Но недолго. На следующее мгновение я снова отдаюсь страсти, как дурак.
Дайте мне побыть червем, по крайней мере, с максимально возможным удовольствием.
У меня есть любовь к жизни и та, которая делает эту любовь еще сильнее.
— У людей становится все меньше фантазии, — говорит священник. — Такое впечатление, словно она вытекает из них, как воздух из шины, от которой потерялся ниппель.
Он сидит в полном облачении за своим рабочим столом и листает мои рисунки и записи. Время от времени берет один из листков в руки и печально вздыхает.
— Своими фильмами вы боретесь, как последний из могикан, с людским желанием все рационализировать.
— Ах, ваше преосвященство, — отвечаю я, — с таким же успехом я мог бы создавать фильмы против силы тяготения.
Главное отделение «Банко Амброзиано» находится за Ватиканом, между станцией Сан-Пьетро и Виа Франческо Дуодо. Из окна рекламного отдела я вижу, как солнце отражается в одном из фонтанов ватиканского сада за Леонинской стеной.[240]
Прямо под нами проезжает поезд с пилигримами, которые поют как можно громче, чтобы оповестить Папу о своем прибытии.
Перед нами лежат штук двадцать набросков моих ночных видений; причудливые идеи, посетившие меня за прошлые недели — разве я должен иначе работать над рекламным роликом, чем над полнометражным фильмом? Я говорю священнику, что хочу снять не просто отдельный ролик для его банка, а небольшой сериал. В каждой серии меня будет играть Паоло Вилладжо.[241] Паоло — толстый и несколько беспокойный комик, с которым я уже много раз работал. В каждой серии будет представлен один из моих чудных кошмаров. В конце каждого из них Вилладжо просыпается и обнаруживает себя на полу. Пока он пытается высвободиться из простыней, с первого этажа доносится голос его жены:
— Надо было слушаться меня, — кричит она. — Говорила же: положи деньги в «Банко Амброзиано»! Тогда тебя бы хранили святые и все ангелы, и спал бы спокойно!
Священник кивает. Его это мало впечатлило, но, повидав за свою жизнь и более невероятные чудеса, он не исключает, что, возможно, я чего-нибудь достойное сотворю из этого материала.
— Давайте начнем с одного, а там посмотрим.
Он придвигает ко мне наброски.
— Выберите из этого что-то одно на свое усмотрение.
Пораженный полным отсутствием сопротивления со стороны иезуита, я собираю все бумаги в стопку. В этой стопке, кроме того, есть изображения толстых шлюх и набросок онанирующего Ромула, сосущего мать-волчицу.
