— Здесь прекрасно, — продолжает он. — Это мечта. Кто бы мог об этом мечтать несколько лет назад? Мы. Здесь. Ты. Снапораз. Я.
Пытаясь отделаться от грустных мыслей, он вскакивает и пытается стащить ее со стула.
— Пойдем в ресторан! Давай отметим твой переезд!
Она качает головой.
— Не могу, в любой момент может позвонить он.
— Ничего, позвонит еще раз.
Гала молчит.
Максим достает пиццету и вино. В какой-то момент раздается телефонный звонок. Гала в ужасе выплевывает вино в бокал. Ее рука лежит уже на трубке, но она ждет. Пропускает два звонка. Три. Четыре.
— Он не должен думать, что я только и делаю, что сижу у телефона и жду, когда он позвонит.
— Но ты же сидишь у телефона и ждешь, когда он позвонит.
— Но я не хочу, чтобы у него сложилось неправильное впечатление обо мне.
Пятый звонок. Шестой.
— Какое неправильное впечатление?
— Что я доступна по первому его зову.
Гала пропускает еще два звонка. Потом телефон замолкает. Они продолжают есть.
— Не понимаю, — говорит Максим, наконец, — если ты не собиралась поднимать трубку, почему мы не могли с таким же успехом поужинать в ресторане?
— И как бы я тогда узнала, что он мне звонил? — спрашивает она так, словно это очевидно.
Заметив, что он все равно ее не понял, она отбрасывает стеснение.
— Ты — мужчина, тебе этого не понять.
Максим думает, когда же это он ее не понимал.
— Тогда ты точно женщина, — шутит он с горечью, — странно только, что это отличие не бросалось в глаза раньше.
На прощание он целует ее в губы, как всегда. Уходя, оборачивается. За весь вечер она не покинула своего места.
Теперь она машет ему: девчушка с огромными глазами рядом с тренером у бассейна, ожидая, когда ее заберут родители.
Не успел Максим выйти на улицу, как ему захотелось вернуться и осыпать ее поцелуями, но он не вернулся.
Только через несколько дней он начинает замечать, что больше скучает по Гале рядом с ней, чем в одиночестве.
Смысл моей жизни заключается в погоне за мечтами. Меньше всего я хочу их догнать.
Поэтому я редко звоню Гале. Я должен был ее получить и получил, но как только это произошло, я целыми днями не даю ей о себе знать. Столько усилий приложить, чтобы создать для нас местечко, где бы мы могли в тайне от всех написать наш рассказ, — а потом испугаться — кто меня поймет? Может быть, она. Да, думаю, она единственная поймет меня, много лет спустя вспоминая те годы. В этом мы с ней похожи. Это самое ужасное. Поэтому наши отношения так отличаются от всех моих предыдущих.
Гала постоянно доводила своего отца, чтобы вызвать его любовь. Лучше она сгорит в огне его ярости, только бы он не относился к ней так же, как к остальным.
По той же причине ее отец без устали мучил ее невозможными заданиями.
— Вечно тот живет, кого невозможное зовет, — заставлял он ее учить, — но тот, кто его достигает, умирает.
Когда я уже почти добился чего-то, я тут же убегаю. Я — трус. Побег — моя вторая натура.
И только так я могу обхватить Вселенную двумя пальцами. Чтобы не дать счастью выскользнуть или не отщипнуть от него слишком мало, я позволяю ему парить.
Каждый называет меня своим другом, но настоящих друзей у меня почти нет. В мире очень мало людей, с которыми я чувствую себя легко. Всего лишь несколько человек. И даже с ними я вижусь редко. Джельсомина очень долго беспокоилась по этому поводу. В конце концов, она поверила мне на слово, что всех, кто мне по-настоящему дорог, я ношу в себе. Я никому не облегчаю путь к своему сердцу, но если кому-то уж удалось туда попасть, то это навсегда. В этих рамках наша дружба совершенна. Когда ко мне приходит друг, я чувствую тепло и благодарность, но у меня нет потребности в таком визите. Это чувство, которое мне кажется таким безопасным, не всегда взаимно. Мне трудно это принять. Случалось, люди отворачивались от меня, потому что не видели, как сильно я их люблю. Меня это каждый раз убивало, и хотя рассудком я теперь понимаю, чего мне тогда не хватало, почувствовать этого я до сих пор не могу. Все, кого я люблю, ближе ко мне в моих мыслях, чем у меня в гостях за столом с чашкой куриного бульона.
По-моему, люди нуждаются в общении из-за недостатка воображения.
В первые годы нашей совместной жизни Джельсомина еще пыталась зазвать друзей к нам в гости, но я был слишком недоверчив и застенчив. Потом она поняла, что это безнадежно. Однако последнее время она порой вдруг приведет какого-нибудь нового знакомого и представляет его мне с видом сводницы, отважившейся на последнюю попытку найти мужа для сморщенной старушки. Теперь, когда она заболела, Джельсомина боится, что я останусь один. И боится, что мое одиночество будет более одиноким, чем у кого бы то ни было другого.
— Ты не возненавидишь меня? — спросила она недавно ни с того ни с сего.
Мы сидели на террасе в Фраскати.[252] Был прекрасный вечер. Мне было неприятно, что она разрушила последние оставшиеся нам минуты счастья, и я попытался отшутиться, но она не рассмеялась.
— Обещай мне, что ты простишь меня, когда я… ну, когда я однажды должна буду тебя оставить.
