Во время ужина Гала ссорится со своим дотторе. Она пытается дать ему понять, что она у него в последний раз, в то время как он ее убеждает переехать на Сицилию и стать его любовницей.
В конце концов, они оставляют все как есть, и второй раз за сегодняшний день занимаются любовью. Гала старается сделать все возможное, чтобы смягчить его разочарование, но он остается непримирим и уходит ночевать домой, к жене.
Гала остается одна в камере-изоляторе. Что ей еще остается делать? Он еще ей не заплатил. Ей даже не хватит лир на автобусный билет, чтобы доехать до центра города. Она ложится в постель и пытается заснуть. Только через час она вспоминает, что у нее нет с собой таблеток. Обычно Понторакс дает их ей, но, разозлившись, он забыл о них. Она зовет на помощь, но ее никто не слышит, потому что это крыло больницы не используется. Она уговаривает себя не волноваться и пытается поверить, что завтра все снова будет лучезарно. Так она засыпает, но час за часом ее преследуют демоны, которые слишком страшны и опасны, чтобы сражаться с ними здесь.
И всякий раз возвращается сцена: «Я хочу, чтобы ты стала моей женой», — говорит Понторакс. Он стоит на коленях на больничной койке.
— Ты уже женат, — говорит Гала с состраданием.
Он медленно подымается. Аккуратно надевает пиджак. Его трясет от разочарования. Внезапно он выбегает в коридор.
— Я ломал и более сильных людей, чем ты! — выкрикивает он и закрывает железные двери снаружи на засов.
Перед вручением комната отдыха заполняется звездами. Я сижу, укрывшись ото всех, в своем кресле, меня уже укачало от проплывающих мимо бедер и блеска бриллиантов, как вдруг ко мне обращается худощавый мужчина. У него во рту толстая сигара, которую он не курит, из-за запрета на курение в Калифорнии, а только сосет. На нем смокинг и огромная ковбойская шляпа. Мужчина представляется как Филастус Хёрлбат. К моему большому удивлению он говорит по-итальянски — певуче и используя кучу архаизмов. Как все американцы, он приветствует меня так, словно мы с ним каждую пятницу в детстве вместе мылись в одной ванной. Сияя, он сообщает мне, что он — изобретатель «Снапорамы»! Я поздравляю его, не зная, о чем он. И пока он меня засыпает комплиментами и угощает трактатом о значительном влиянии моих фильмов на него в подростковом возрасте, я подаю знак Джельсомине, чтобы она пришла ко мне на помощь. Но она стоит на другом конце зала и разговаривает с Джеком Леммоном,[273] так что даже на отчаянные жесты, которыми начальник порта мог бы вывести на рейд морской танкер, она отвечает, только приветливо помахивая в ответ. Поэтому я любезно выслушиваю, как молодой Филастус Хёрлбат взял в школьной библиотеке городка Дриппинг Спрингс, Техас, экзмепляр «Il purgatorio»[274] и, прочитав его, приблизился к пониманию моего художественного языка, что объясняет, почему он предлагает мне бокал вина с таким апломбом, словно он в Зале заседаний городского совета в Сан-Джиминьяно[275] пытается переманить на свою сторону фракцию гиббелинов.[276] Если ему верить, то вся его жизнь была преддверием встречи со мной, и — восклицает он, словно мне достался крупный приз, — эта встреча произошла! Мне некуда уйти. Зал окружает сплошной ряд агентов безопасности, и единственный путь к бегству — это обратно по красной ковровой дорожке под прицелом камер. Я не подаю вида, что каждый день слышу подобное, и поднимаю бокал в честь этого великолепного события, словно разделяю его восторг. Тогда он снова заводит разговор о своей «Снапораме», и пока он продолжает трещать, я туманно припоминаю почтовое отправление, которое я отложил в сторону вместе с привычными письмами от навязчивых поклонников и прочих фанатов, чтобы в один прекрасный день приготовить на них барбекю. Так же, как и многие другие, он воспринял отсутствие реакции за поощрение и серьезно работал над своим проектом. «Снапорама» оказывается аттракционом в стиле хайтек, который будет располагаться в одном из огромных луна-парков, располагающихся вокруг всех крупных киностудий Лос-Анджелеса. Как и у всех аттракционов, у «Снапорамы» будет своя тема — кино, и в данном случае, мое кино. Такой аттракцион, если он будет построен, прокатит двадцать посетителей в минуту, тысячу двести в час в бешеном темпе по миру моих идей, при этом, согласно требованиям нашего времени, они три раза полностью перевернутся.
Я смотрю на Хёрлбата, словно только уже прослушав его рассказ, я перенес это испытание. Когда я без околичностей заявляю, что меня это не интересует, он настаивает, чтобы описать мне в красках свое безумное предприятие.
