Я освещу ее со всех сторон. Стану играть с тенями на ее шее, в глазных впадинах, крыльях носа. Я буду ставить ее, подобно манекену, так, как мне надо. Пока не буду удовлетворен. Когда я закончу с ней работать, она останется той же, что и была, и все же будет вписываться в тот образ, который у меня все это время уже был; он появился еще раньше, ночью, когда я призвал ее в свои сновидения.
Она — совершенна, потому что выглядит так, как я надеялся.
Вот и все.
Если же образ не соответствует тому, что у тебя в голове, то некого упрекать, кроме самого себя.
Гала была моей фантазией, но она была способна поверить в нее. Я сделал с ней не более того, чем с самим Римом. Я направил на нее юпитер. Я наказал ей никогда не выходить за пределы этого узкого круга. Я установил ей границы.
Вот что значит любить.
Вот что мужчину и женщину делает любовниками.
Внутри этих границ я заставил ее сверкать.
Каждая фигура в комедии дель арте[315] носит лишь одну маску. С ее помощью они могут выразить все: горе и радость, печаль, гордость, подавленность — одним лишь поворотом головы. Маска остается той же, меняется лишь угол падения света. Актеры всю жизнь познают нюансы этого единственного лица.
В этом свете Гала теперь должна будет открыть свои возможности.
— Когда я с тобой познакомился, — продолжает Максим на Кампо-де-Фьори, все еще не глядя на нее, — я едва мог поверить, что человек может жить настолько смело. Быть таким сильным, таким уверенным в себе.
— Ты так считал?
— Твой мир был безграничен. И ты выбрала именно меня, чтобы познавать его. Ничто не могло тебя остановить. Ты ничего не боялась! Именно ты дала мне понять, что мы с тобой вместе, и вместе ведем войну против других, которых я абсолютно не понимал. Я считал, что… — Максим смотрит на нее, — я всегда думал, что мы с тобой останемся по одну сторону камеры.
— Нет ничего особенного в смелости, когда не знаешь об опасностях, — говорит Гала.
Клоуны закончили свое представление. Один из них подходит к их столику за деньгами. Как бы извиняясь, он поднимает уголки губ, брови и плечи. Вместо шляпы паяц изящным жестом приподнимает свой красный накладной нос.
Остаток вечера Максим и Гала предаются дорогим для них воспоминаниям.
Они признаются, как любили друг друга. Плачут, пьют и смеются, и возвращаются домой, обнявшись, как прежде. В Галиной церквушке, наверху, они целуются, падают на кровать и срывают друг с друга одежду. Они занимаются любовью, но впервые не как друзья, а как мужчина и женщина.
На рассвете Максим уходит, не будя Галу. У него ранний рейс.
Когда я впервые увидел мир, то наблюдал его через обтюратор[316] кинокамеры: быстрые впечатления, короткие, не больше времени выдержки.
В следующие годы я был слишком занят тем, что рос, и забыл об этом, но однажды снова вспомнил время, когда мне было шесть-семь лет. Я тогда сидел рядом со своей мамой в «Фульгоре». Перед сеансом показали фильм-заставку с Бастером Китоном.[317] Весь зал ликовал.
В заключительной сцене Китон в одиночестве снова возвращается в прерию. Он уходит по тропе и исчезает вдали, а глаз кинокамеры медленно смыкается вокруг него. Диафрагма закрывается, пока экран не становится полностью черным.
И тут я понял! Точно так же мне был показан мир в матке, прежде чем я появился на свет. Перед самым моим рождением несколько раз открылась вульва. Я прекрасно помню пульсирующий круглый кратер, через который я наблюдал стены комнаты, суматошные руки и лица, все купающееся в ярком белом свете, отражающемся от простыней, от которого было больно моим глазам. Этот предварительный показ был очень мимолетным. Несколько секунд — и мышцы снова смыкались. Снова и снова закрывался большой черный глаз вагины вокруг ожидающей меня жизни, подобно диафрагме вокруг Бастера Китона, уходящего вдаль.
THE END.[318]
Как только зажегся свет и начался антракт перед фильмом, я рассказал о своих воспоминаниях матери. Она дала мне несколько подзатыльников, назвала меня сатанинским отродьем и заявила, что я все придумал сейчас. Это меня научило, что у правды нет никаких преимуществ перед ложью. Я плакал так горько, что Кларетта, как всегда разносившая в антракте сласти и сигареты в ящичке на животе, проходя туда-сюда между рядов, сунула мне леденец, чтобы меня утихомирить.
Из клиники меня везут в Чинечитту. Ворота студийного комплекса широко открыты.
Сегодня там стоят не два сторожа, как обычно, а целый отряд: среди них есть и пенсионеры и даже те, у кого сегодня выходной. Они сопровождают меня в Студию № 5, словно после всех этих лет я сам в одиночку не смогу ее найти. Огромный зал пуст. Они кладут меня в центре и оставляют одного, будто я ненадолго прилег отдохнуть в перерыве между двумя съемками.
