Пока тело лежит неподвижно, сознание свободно. Плоть устала, но душа устремляется вперед. Поэтому мы видим сны. Тело покоится, но мысли разлетаются во все стороны. Эти ночные видения были для меня всегда важнее дневных заблуждений. Воспоминания о моих снах мне более дороги, чем воспоминания о моей жизни. С пятидесятых годов я веду дневник, куда записываю все свои сны и зарисовываю свои невероятные ночные видения. Они — мое прибежище и моя золотая жила. Я использую их в фильмах. Тогда сны превращаются в мою работу и становятся частью моей сознательной жизни.
До начала съемок следующего фильма у меня свободны все дни и все ночи, и я могу видеть сны. Один проект за другим мелькает у меня в голове. Истории, рисунки, пейзажи — я не знаю, с чего начать.
Сценарий для этой комедии приобретает все более ясные очертания: двое старых артистов варьете встречаются через много лет в больнице. Оба перенесли инсульт и лежат в клинике на Монтеверде.[32] Оба парализованы, но говорить-то они могут! И они начинают общаться с помощью старых шуток. Этим они приводят в отчаянье докторов, но для них самих наступает самый замечательный период в их жизни. Наконец-то успех! Наконец-то они нашли публику, которая не сможет выйти из зала.
Come Prima! «Как раньше!»[33] — могло бы быть рабочее название для этого фильма. Как только смогу, отправлюсь в Японию искать инвесторов для этого проекта.
Кроме того, есть еще одно псевдонаучное исследование, постоянно требующее моего внимания. Это не обычное историческое полотно. В нем описывается эволюция согласно принципу сужения возможностей. Мой тезис состоит в том, что всем прогрессом мы обязаны ограничениям. Не знаю точно, что это значит. Так у меня бывает со всем, что для меня важно. Поэтому я все больше и больше убеждаюсь в том, что я на верном пути. Сквозь мои сны ко мне прорываются обрывки этого бредового исследования. Так что остается только упорядочить мысли. Я представляю себе три части: 1. Бог ограничивает человека; 2. Человек ограничивает Бога; 3. Человек ограничивает самого себя. Весь мир вертится только вокруг этого. Едва понимаешь это, как удивляешься, почему не видел этого раньше: человек делает шаг вперед только тогда, когда во всех остальных направлениях проход закрыт. Как у меня сейчас. Но все получится. Для того, кто придумал Рим, нетрудно придумать и самого себя.
Сразу после войны нам захотелось снимать кино. Мы с друзьями хотели поведать о том, что видели и пережили. Но студии Чинечитты[34] лежали в развалинах. Поэтому мы снимали улицы, используя солнечный свет вместо ламп. Прохожие стали актерами. Так родился неореализм. Потому что других возможностей не было.
Мои герои навсегда остались реалистичными. Они проходят мимо, настоящие люди, на фоне толпы проплывают их ягодицы, их груди, их гримасы. Но этих людей нельзя увидеть целиком. Из-за этого они кажутся огромными, необъятными. Так я их рисую и стараюсь показать жизнь, скрывающуюся за их увеличенным изображением, подобно чайному домику за лампионом.
Вечерами мы с друзьями просматривали на «Мувиоле»[35] кадры, сделанные в этот день, прокручивая вручную сцену за сценой, без звука. И по сей день это лучший способ просматривать фильмы: в маленькой темной комнатушке, без звука, так что маленькое изображение на мониторе должно рассказать обо всем.
Потом говорили, что я, дескать, не способен показать настоящего человека, существо из плоти и крови в полном расцвете, что я слишком барочен и занимаюсь карикатурами, потому что боюсь психологии. Чушь. В каждой части содержится целое. Какое мне дело до прекрасно разработанного характера, когда я замечаю жест какого — то прохожего? Этому случайному жесту предшествует целая жизнь, он — результат всего горя и всех переживаний. Я считываю их с него. Конечно, я узнаю в нем и свои собственные слезы. И те и другие одинаково правдивы. Так я вижу всего человека, когда он всего-то кривит рот, даже не зная, что я на него смотрю. Этот жест — сумма всего характера. Это все, что я знаю об этом человеке, и все, что я хочу о нем знать. Такие моменты я коллекционирую. Увеличиваю. В барочном стиле. Руки, головы, образы, рассказывающие историю без слов.
Поэтому кажется, что мои истории изобилуют деталями, а с моими актерами происходят невероятные приключения. Но все, что я показываю, когда-то действительно существовало. Я увидел это в реальности. И сорвал, как цветок, ибо что есть еще в действительности помимо правды? От правды человеку нет никакого прока. Она лишь все искажает.
Сущность Рима, моего Рима, которая трогает и волнует меня, не найти ни на Римском Форуме,[36] ни во дворцах, ни в бессмертных произведениях искусства на стенах соборов и музейных галерей. Нет, сущность Вечного Города находится на окраине города и в сельской местности, прилегающей к нему.
Его сердце находится не в истории, спасенной от исчезновения, а в воспоминаниях, распавшихся на такие крохотные кусочки, что ими никто не интересуется.
