— Нет, цезарь, скажу, что если уж тебе приснился такой сон, то нужно сделать все, чтобы отвратить его! — решительно заявил вольноотпущенник. — Лично я всегда считаюсь с дурными сновидениями и плохими приметами, и уверен, что только благодаря этому не могу пожаловаться на свою жизнь!
— И как же ты с ними борешься? — подался вперед император.
— Очень просто, — ответил Нарцисс. — Если мне дорогу перебежит ласка или какой другой мелкий зверек, то я всегда жду, чтобы передо мной прошел кто-то другой, а если очень спешу, то бросаю три камешка через дорогу!
— А я, когда мышь прогрызает мучной мех в моих кладовых, скорей бегу к толкователю знамений, чтобы спросить, как поступить! — добавил Гарпократ.
— Да и я, если увижу помешанного или припадочного, всегда плюю себе за пазуху — верная примета, что эта встреча не будет причиной несчастья! — признался заметно повеселевший Каллист.
— Каллист хочет научить нашего цезаря своей рабской привычке плевать себе за пазуху! — презрительно усмехнулся Гальба.
— Зачем обязательно плевать? — ответил за Каллиста Нарцисс. — Есть и другие испытанные средства, придуманные вами, римлянами. Например, самого божественного Августа!
— Августа? — обрадовано воскликнул Клавдий. — И что же это за средство?
— Просить на форуме или еще лучше на каком-нибудь рынке милостыню, как обычный нищий! — охотно ответил Нарцисс, бросив насмешливый взгляд в сторону сенаторов. — Август время от времени делал это, и поверь, никто лучше его не умел отвращать от себя зависть богов, за которой непременно следуют несчастья и беды. В этом смысле небожители мало чем отличаются от людей! — тихо добавил он, словно извиняясь за богов.
— Как! Чтобы наш цезарь, владыка всего римского мира надел на себя грязное рубище раба?! — набросился на эллинов Гальба.
— И просил милостыню, как последний калека? — ужаснулся Силан.
— Друзья, но ведь сам Август… — примирительно начал было Клавдий, но его перебил багровый от гнева Гальба:
— Теперь не те времена!
— Действительно, цезарь! — подтвердил Сенека. — Теперь за порогом императорского дворца — послы десятков государств. Парфяне, армяне, даки…
— Индусы! — многозначительно поднял палец Афер. — Которых не сумел покорить даже Александр Македонский!
— Что будет, если они увидят тебя с протянутой рукой?
— Да они засмеют нас на весь мир, и после этого никто не станет считаться с волей великого Рима, потому что его правитель просит милостыню! — шагнул к креслу Гальба и потребовал: — Цезарь, отцы-сенаторы просят тебя отказаться от этой постыдной затеи!
— И обрекают тем самым на гнев богов? — с вызовом спросил Нарцисс.
— Нет, но… — замялся Гальба, оглядываясь за поддержкой на своих, более красноречивых, друзей. Однако остальные сенаторы тоже молчали, не зная, как выбраться из щекотливого положения, в которое поставили их эллины. Отступить — означало потерпеть унизительное поражение и потерять влияние на императора по меньшей мере до конца этого приема. Продолжать настаивать на своем было еще опасней, ведь заподозри Клавдий их в пренебрежении к нависшей над ним опасности, и он потерян для них навсегда.
— Пусть потешатся напоследок! — заметил вернувшемуся на свое место Гальбе Афер. — Даже великий Цезарь пожертвовал своей конницей при Фарсале, чтобы победить Помпея!
— Но если бы Помпеи был решительней раньше, он разбил бы Цезаря задолго до Фарсала! — напомнил Гальба. Он захотел сделать еще одну попытку отговорить Клавдия, но Афер придержал его.
— Говорю тебе — потерпи! — зашептал он. — Если кто и пойдет после приема просить милостыню, так это эллины! Мы выкупим их у бывших хозяев и до конца дней заставим добывать себе пропитание таким путем. Или просто переломаем все кости и выбросим подыхать на остров Эскулапа[23]. Но предупреждаю — Каллист мой! Я еще не отблагодарил его за то унижение, которому он подверг меня, спасая от Калигулы…
— Ладно, мне хватит и Нарцисса! — успокаиваясь, согласился Гальба. — Я даже, пожалуй, назову его Пирром[24] в честь этой победы над нами и, клянусь Марсом Мстителем, это будет справедливо.
— А я не возражаю против Палланта! — торопливо добавил Силан и приосанился: — Потомок аркадских царей — раб тестя римского Цезаря! Звучит?
На лицах сенаторов появились довольные улыбки.
— Ну, вот и хорошо! — истолковав перемену в настроении римлян по-своему, обрадовался Клавдий. — Значит, решено — сразу же после приема я отправлюсь просить милостыню!
Он хотел спросить, кто из друзей составит ему компанию, но в этот момент раздался пронзительный свист клепсидры, и стрелка водяных часов, сработанных хитроумными александрийскими мастерами, коснулась золоченной риски.
Привратник, стоявший до этого в полной неподвижности и походивший своим отсутствующим видом на одну из многочисленных статуй, стряхнул с себя оцепенение. С трудом дождавшись, пока в залу войдут и разместятся за императорским помостом германцы-телохранители, он торжественно взмахнул тростью.
Прием начался.
— Луций Кальпурний Пизон! — громкогласно объявил номенклатор.
