Рейчел попыталась приподняться, но оказалось, что она прилипла к холодной и скользкой клеенке. Нельзя, конечно, показывать им, как это страшно, а то они ее не отпустят. Олег Васильевич, конечно, приедет за ней и выпустит. Конечно, он приедет! Что тут ехать-то? Конечно, конечно!
Слово «конечно» было липким и чавкало, как торфяное болото.
Катя что-то подложила ей под голову.
— Све-е-тлана Леониднна! — крикнула Катя и наступила легкой острой ногой в чавкающее «конечно». — Мы готовы! Можно в палату?
— Давление смерьте, — отозвалась Све-е-тлана Леониднна.
Рейчел услышала слово «смерть». Она поняла, что ее отдают смерти, что смерть давно уже охотилась за ней, и от этого все остальные окружающие ее люди испытывали давление. Теперь они сдались, давление снизилось, и рядом зачавкала смерть. У нее не было лица, потому что она, как Рейчел, хотела обмануть свои годы, и ей тоже сделали «подтяжечку».
— Не забудь, не забудь! — закричала Рейчел.
Она хотела сказать что-то совсем другое, хотела попросить Катю позвонить Верико и Темуру, у которых она только что была и которые остались с маленькой, запаршивевшей от диатеза Экой, хотела, чтобы Катя — со своей чудесной косой, такая светлолобая — чтобы она попросила Верико простить ее за Темура, чтобы Темур простил Олега Васильевича за то, что Олег Васильевич украл у него Сашу, чтобы Саша простил ее за вспученную и жирную фамилию «Желвак», чтобы смерть не смотрела с потолка так ужасно, потому что у нее нет даже глаз, даже глаз нет у нее, одни только веки с остатками слипшихся, накрашенных черной тушью ресниц! Тушь эту продавали, кстати, цыганки у метро «Арбатская», она была похожа на куски гуталина, и говорили в Москве — о, говорили московские люди! — что слепнут женщины от цыганской туши.
— Светлан Леонидна! — закричала Катя. — Вы посмотрите, что творится! У нее верхнее двести восемьдесят!
— А нижнее? — спросила Светлан Леонидна.
— Мамочки! А нижнее — сто сорок!
— Я говорила, что не нужно нам принимать этих, из Америк! На кой ляд они нам нужны! Вечно что-то! — вскрикнула Светлан Леонидна и бросилась к Рейчел. — Быстро, димедрол! Быстро! Двадцать миллиграмм! Быстро! Она нам тут сейчас устроит!
Катя с размаху всадила шприц в бледную, едва заметную вену погибающей иностранки. Светлан Леонидна на другой руке уже измеряла Рейчел давление. Давление не снижалось.
— Смерьте через пять минут! Не успевает же! — сказал подошедший молодой и брезгливый Евгений Иванович, ведущий хирург. — Смерьте на левой!
«Смерть», «смерть», «смерть», — слышала Рейчел, и вдруг чувство, которое она испытала когда-то, когда вертлявая, в большом китайском халате бабка, разозлившись, что Роза не хочет просыпаться и идти в школу, с размаху опрокинула на нее кастрюлю зимней водопроводной воды, и она ощутила, что — вместе с остановившимся дыханием — начинается освобождение, что она вырывается куда-то из вялой и несвежей темноты своей комнаты, что никакого другого воздуха, кроме того, которым она успела запастись перед ледяным ожогом, уже не будет, и так даже лучше, так веселее, потому что нет ни бабки, ни протухшей комнаты, ни школы — ничего! Она успела заметить тогда, что темнота, скопившаяся внутри ее самой, стала вдруг светом, и все то время, пока она пронзительно визжала на перепугавшуюся бабку: «дура!», света становилось все больше и больше. А потом он сразу погас, стало мокро, темно, безобразно, и Роза увидела раскрывшийся бабкин рот без зубов, которые та — по утреннему раннему часу — не успела вставить, и они равнодушно поблескивали в стакане на столике.
— Не забудь! Не забудь! — повторила она, мучаясь тем, что никак не может подобрать правильного слова и навеки позорит себя перед многоголовой, многорукой Катюшей.
— Снижается, — спокойно сказал Евгений Иванович и сжал ее запястье, считая пульс. — Что вдруг такая реакция? Казалось бы, наливной бабец, одни жилы да мускулы, не понимаю!
Рейчел вдруг смертельно захотелось спать.
— Везите ее в палату! К вечеру будет как стеклышко! — распорядился Евгений Иванович и враскачку пошел из операционной. — Я в маленькой, глаза делаю Абдуллаевой, позовете тогда, если что.
Светлолобая Катя быстро покатила пациентку в палату, и Рейчел, почти провалившаяся в сон, успела ужаснуться тому, что сейчас все это и начнется сначала: Московский вокзал, Верико, цыганка с надувным ребенком, мальчик со скрипкой, простоволосая крыса, уставшая после родов, старик с лицом Теймураза, отечная проводница, опять крыса.
