«…Наверное, я никогда не привыкну к спиртному. Это что-то ужасное и постыдное: пустое бахвальство, наглая самоуверенность, циничность. Смотришь утром на такого человека и сам же себе не веришь, что сам был таким и даже думал, что иным ты и не должен быть, а вот только таким… И эта женщина, которая ушла сегодня утром из моего номера. Кто она? Сказала ли она мне свое настоящее имя?.. Она плакала, рассказывая, что в забытьи я звал Джинни». Дочитав до этого места, Джон оглянулся, словно кто-то мог читать из-за его спины, затем кое-как ухватил держалками исписанную страницу и с треском вырвал. Листок упал на землю. Джон нагнулся и хотел было его поднять, но в это время в каюту втиснулся Орво. У него не было привычки стучаться.
– Тыетык! – громко возвестил он.
– Етти, – ответил Джон, с досадой вспомнив, что пришельца по чукотским обычаям должен приветствовать хозяин или тот, кто сидит в яранге.
– Тыетык! – повторил Орво и, ловко подхватив с полу листок, осторожно положил на столик.
– Записанный разговор! – уважительно сказал старик.
– Это уже ненужное, – сказал Джон. – Я хотел его выбросить.
– Выбросить? – с крайним удивлением спросил Орво. – Записанные слова выбросить? Как же можно?
Джон тоже удивился и пояснил:
– Они мне уже не нужны.
Старик искоса поглядел на Джона. Ему всегда казалось, что белые люди записывают на бумагу только самые дорогие, самые сокровенные слова. Их потому и записывают, что хотят сохранить, не дают затеряться или сгинуть вовсе. Вот так же и шаман наизусть заучивает заклинания, заговоры, весомые слова, которые бывают нужны в затруднительных случаях.
– Если они тебе не нужны, – медленно произнес Орво, – то позволь мне взять их.
– На что они тебе? – усмехнулся Джон. – Ты же все равно никогда не сможешь их прочитать.
– Может быть, никогда, – покорно согласился Орво. – Однако я думаю: нельзя просто взять да и выбросить записанные слова. По-моему, это – грех…
В голосе у Орво было что-то необычное. Джон посмотрел на старика, поколебался и кивнул:
– Хорошо, можешь взять себе эту бумагу.
Орво разгладил листок и внимательно стал рассматривать строки. И тут Джона поразило выражение его лица. Казалось, что старик читает слова и понимает написанное.
– Знаешь что, – Джон потянулся за листком бумаги, – пожалуй, ты прав. Нехорошо выбрасывать написанное. Отдай-ка мне этот листок назад, а уж если тебе так хочется иметь какую-нибудь записку, я напишу тебе другую.
– Будь по-твоему, – сразу же согласился Орво и вернул листок.
С трудом вложив его в блокнот, Джон вдруг вспомнил, что ему едва ли когда-нибудь удастся написать хоть слово – ведь у него нет пальцев. Орво перехватил его взгляд и сказал нерешительно:
– Попробуем сделать держалки и для карандаша. Попробуем.
– Ты думаешь, что-нибудь получится? – усомнился Джон.
– Ты научился есть маленькой острогой, умеешь орудовать ножом, сам одеваешься и раздеваешься, – перечислил Орво. – Авось и писать научишься.
Джон посмотрел на карандаш и блокнот и вдруг горячо и порывисто произнес:
– Если мне это удастся, я напишу тебе такие слова, которые и вправду надо будет хранить!
Орво не любил откладывать дела. На другой же день он принес кожаные держалки и прикрепил их к культе Джона.
– Да куда мне так много? – с благодарной улыбкой шутил Джон.
– Что не будет годиться – снимем, – ответил Орво.
По указанию Джона он отточил несколько карандашей и прикрепил один к кожаной держалке. На столе уже был открыт блокнот. Джон примерился к листу бумаги и провел черту. Она получилась кривая, а наконечник карандаша соскользнул с листа и сломался.
Орво внимательно наблюдал за действиями белого человека. Вытащив из держалки сломанный карандаш, он осмотрел приспособление и решительно заявил:
– По-другому надо сделать. А то словно ты собираешься побриться копьем. Карандаш надо укоротить, а держалку приделать к самой кисти. Тогда она будет вроде пальца.
Огорченный неудачей, Джон без особого интереса слушал Орво, и в душе его росла знакомая глухая злоба неизвестно на что и на кого. Он винил свое иногда слишком уже услужливое воображение, которое каждый раз очень живо показывало Джону его будущее. Он видел себя в университетской аудитории, склоненного над столом. Вместо рук – уродливые обрубки, и с помощью приспособления, изготовленного добрым Орво, он пишет. Он пишет, а все кругом смотрят на него, и в глазах затаилась жалость… Жалость, а может, даже и презрение.
Сердце дрогнуло, и Джон отвернулся.
А все, что нужно высказать собеседнику в условиях нынешнего существования, можно сделать с помощью обыкновенной человеческой речи. И проще, и лучше. Смешно было бы, скажем, если бы он, Джон, отправил любовное письмо Пыльмау, а та бы ответила ему на надушенном розовом листочке. Представив Пыльмау с конвертом в руках вместо женского ножа, Джон невольно усмехнулся и сказал Орво:
– Ничего не надо делать. Было бы лучше, если бы мне удалось научиться стрелять.
– А и верно: это попроще будет, чем учиться снова писать слова, – ответил Орво. – А может, все-таки попробуем?
