– У всякого народа есть свои обычаи и привычки. Может быть, так и смотрел на наш обряд Сон, но я то этого не приметил. Зато все слышали, как ты громче всех хохотал, когда первый раз увидел, что Сон чистит щеткой зубы и полощет рот водой, словно днище байдары после перевозки свежего мяса. Ведь было так? – Орво с улыбкой смотрит на Армоля.
Армоль, не слушая, продолжает:
– Пусть так, но я о наших людях забочусь. Мне дела нет до Сона и его соплеменников. Есть они – хорошо, нету их – обойдемся и без них! Веками жили!
– Жили – это верно, – соглашался Орво. – Но сегодня мы живем не так, как вчера, а завтра будем жить совсем иначе, чем сегодня. И мне кажется, что за последние годы даже дни укорачиваются… Нам, людям, которые живут вдалеке от больших народов и их дорог, тоже надо поспевать за временем… И еще тебе скажу, Армоль: человек всегда есть человек, какими бы дикими ни казались другим его обычаи и привычки, каким бы непривычным ни был его вид. Не смотри на внешность человека, гляди в глубину его глаз и чувствуй его сердце – там его суть.
– Ты защищаешь его, потому что сам жил среди белых людей и набрался всякой дряни от них, – говорит Армоль. – Я не хочу тебя обидеть, Орво. Но когда собака побудет в волчьей стае, а потом вернется к человеку, то бывает, что она нет-нет да и завоет по-волчьи… Я знаю, ты надеешься, что Сон станет таким же луоравэтльан, как и мы. Но слушай! Позавчера он получил столько подарков от своих соплеменников, сколько нам с тобой даже не снится, когда наши яранги бывают увешаны песцовыми шкурками. Поделился он с тобой хоть щепоткой табаку? Дал твоему внуку кусок сахару? Или подарил старухе твоей лоскут красной ткани? Если он не соблюдает главной заповеди – делись всем, что у тебя есть, – он не наш!
– Даже собаке научиться выть по-волчьи нужен срок, а Сон – человек, – убежденно возражает Орво. – Он пришел из того мира, где не любят делиться друг с другом. Там все наоборот: каждый старается отнять даже последнее у другого. Как же ты хочешь, чтобы он сразу же перенял наши привычки?.. Вот ты говоришь, что тебе не по сердцу, когда он смотрит, как мы совершаем наши обряды. А подумал ты о том, как ему самому трудно переломить себя, переделать всю свою жизнь заново и отказаться от того, что ему дорого. Мы еще не знаем, чем пожертвовал Сон, чтобы помочь Пыльмау и маленькому Яко.
– Очень-то нам нужна его помощь, – ворчит Армоль. – Обошлись бы и без него.
Приставив к глазу лезвие, Орво любуется на свою работу и делает знак Армолю, чтобы тот взял из кадки кожу. Но Армоль даже не шевелится. Он смотрит куда-то за спину старика и с раскрытым ртом за кем-то следит. Орво оборачивается и видит идущего к ним Джона.
– Ковыляет к нам, – цедит сквозь зубы Армоль. – Сытая рожа так и сияет: накурился и напился крепкого сладкого чая.
– Перестань! – прикрикивает на него Орво.
– Етти! – весело здоровается Джон.
– Етти! – бросает Армоль, глядя куда-то в сторону.
– Етти, етти, – ласково произносит Орво и замечает: – Сон, сколько раз я тебе говорил: «етти» говорит не тот, кто приходит, а тог, кто встречает. Такой у нас обычай. Чужака сразу же видно, если он торопится сказать «етти».
– Так он и есть чужак, – с кривой усмешкой замечает Армоль.
Джон усаживается на камень и достает несколько листьев табаку.
– Закурим, – предлагает.
Орво с готовностью вынимает свою трубочку, сделанную из моржового бивня с головкой из срезанного винчестерного патрона. Армоль свертывает жвачку и осторожно кладет за щеку. Он с интересом смотрит, как Джон зажигает спичку.
– Эти зажигательные палочки ловко белые люди придумали, – уважительно произносит он, бережно беря коробок в руки.
– Вы знаете, – говорит Джон, – что мне подарили много разных вещей. Но я живу с вами, и все, что прислал мне капитан русского парохода, принадлежит поровну всем энмынцам.
Джон достает листок бумаги, густо исписанный с обеих сторон.
– В Энмыне живет четыре раза по двадцать и еще семь человек в двенадцати ярангах, – Джон прочитывает имена глав семей. Некоторые имена он произносит неправильно, и Орво поправляет его. – Всю муку, сахар, чай и табак я разделил на четыре двадцатки и семь долей и разложил на двенадцать кучек. Теперь я спрашиваю вас: верно ли я поступил?
Армоль не сводит глаз с бумаги. Дрожащим от волнения голосом он спрашивает, показывая на листок:
– И мое имя тут записано?
– Да, – отвечает Джон, ищет глазами, замечает ногтем и показывает: – Вот Армоль. Женат, двое детей, старуха мать, всего пять долей.
– Но как ты все это узнал? – удивляется Армоль.
– Пыльмау мне помогала.
– Женщину-то ни к чему было брать в помощницы. Позвал бы меня, – говорит Армоль и сплевывает густую табачную коричневую слюну.
– В следующий раз непременно позову тебя, – обещает Джон и продолжает: – Но материю и другие вещи мы не стали резать: очень маленькие лоскутки получаются. Может быть, будет лучше, если мы вместе решим, кому больше всех нужна новая камлейка? Тому и дадим целиком, чтобы не резать.
– Верно говоришь, – замечает Орво.
– Тогда пойдем к нам в ярангу, посмотрим, что кому отдать, – предлагает Джон.
