Сонарол полностью

Гордон поднял тлаза: старик Тичитхатонг невозмутимо сидел возле костра, глиняная трубка курилась сиреневым дымком. Два воина, опершись на длинноствольные ружья, стояли неподвижно над распростёртым телом лейтенанта Гарри Брауна.

– Где ты нашёл его? – спросил Гордон.

– Ревущий коршун свалился в море, ветер вынес на песок того, кому ещё не время предстать перед Извечным.

– Самолёт сбили?

– Люди ма не знают, отчего железные птицы поднимаются в воздух, как я могу сказать тебе, почему они перестают летать?

– Почему ты принёс его ко мне? Разве на том берегу Поющей Реки нет солдат правительства, которому подчиняются ма?

– Этот человек – человек твоего племени. Его дела – дела твоего племени. Возьми этого человека, и пусть ваши дела обходят стороной землю ма.

– Я всего лишь собиратель бабочек, от меня не зависят ни мир, ни война.

Старик словно не слышал.

– Горный медведь питается листвой и мёдом. Но когда охотники разоряют его берлогу, Хозяин лесов пьёт кровь. Скажи им это, Собирающий Бабочек.

"Я не хочу! – должен был закричать Гордон. – Мне не нужен этот американец! Я – англичанин, ты ошибся, я не причастен к этой войне! Я не хочу, чтоб меня впутывали в политику!" – но это не имело ровно никакого значения для ма. Они не приглашали в свою страну ни англичан, ни американцев, и все европейцы были для них одинаково чужими, а значит, связанными круговой порукой. Тичитхатонг сказал всё, и его уста замкнулись. Упрашивать и спорить было бесполезно.

Он встал, поклонился сперва огню, затем хозяину огня, выбил трубку и пошёл к реке. Воины безмолвно последовали за ним. Гордон видел, как они сели в лодку. Сели, будто невесомые: лодка не покачнулась. Старик закутался с головой шерстяным одеялом, молодые взмахнули вёслами, и лодка исчезла за стеной камыша.

"Я не должен был оставаться здесь! – сказал себе Гордон. – Когда янки перенесли войну в Лаос, мне следовало уходить. Правда, я всегда хорошо относился к ма, но это меня уже не спасёт. Я ведь и в самом деле не могу остановить войну".

Он с горечью оглядел окрестные холмы, и дальний лес, и камыши, услышал, как в первозданной тишине медленно плывёт вода, и ему до жути не захотелось возвращаться в переполненные города с орущими газетчиками и телевизорами, в комнаты с кондиционированным воздухом и суетливыми друзьями, вечно занятыми добыванием денег. "Господи, – подумал англичанин, – как скоро война добралась до меня!" Он наклонился к спящему. Подтянул к огню. Ощупал. Кости были целы. Сердце прослушивалось слабо.

"Они напоили его белым маком". Это ещё больше встревожило Гордона. До сих пор европейцы могли спокойно передвигаться по районам ма. Теперь, очевидно, появились причины усыплять непрошенных свидетелей, чтобы они не увидели того, что должно оставаться тайной племени.

Гордон набросил на спящего свою куртку, затем снова взял в руки пакет. Это был чёрный резиновый конверт на "молнии", защищённый взрывным патроном, но от патрона остались только медные клеммы. То ли он оторвался при падении самолёта, то ли его оторвали воины ма… Конверт был снабжён стальной цепочкой с браслетом, который одевался на руку курьера.

"Жаль, что железо не горит", – подумал англичанин, подбрасывая цепочку на ладони. Он поворошил огонь, подкинул сухих веток и стал вытягивать бумагу из конверта.

Лейтенант застонал.

– Как самочувствие? – спросил Гордон.

– Голова кружится, будто катаюсь на карусели.

– Что-нибудь помните?

Лейтенант приподнялся. Тронул запястье.

– Ваш пакет у меня. Я его не читал. Можете сами бросить в огонь.

– Дайте мне выпить, – попросил Браун. – Трясёт.

– Здорово прохватило?

– Вода была очень холодная.

– Я дам вам спирту, – сказал Гордон. – И полезайте в палатку. Подозреваю, что вы заработали воспаление лёгких.

Он помог лейтенанту забраться в палатку и уложил его в спальный мешок.

– Вы доктор? – спросил Браун.

– Доктор зоологии.

– Знобит…

– Долго пробыли в воде?