— У него была жена и дети, но жена умерла, а детей разбросало по всему свету. Мне кажется, с ним трудно ужиться.
— А кто же ему помогает?
— Констанца и Эль Чино, я думаю. С ним все в порядке.
Одри взяла Луиса за руку.
— Ты ведь рассказал ему о нас?
— Кое-что мне пришлось рассказать. Мне больше некому было открыться. Гаэтано любил повторять, что если я когда-нибудь вернусь в Аргентину, я должен навестить его. Он узнал тебя, как только увидел.
— Ты, наверное, подробно описал меня.
— Твой образ навеки запечатлен в моей памяти, так что это было несложно.
— Наверное, ты помнишь мои растрепанные кудряшки… — засмеялась Одри.
— Нет, — сказал он очень серьезно и прижал ее к себе. — Продолговатое изящное лицо, безмятежные зеленые глаза, нежная тонкая кожа, пухлые чувственные губы. Губы настоящей поэтессы. — Он бережно взял ее за подбородок и поцеловал. — Но самая драгоценная часть тебя спрятана в твоей душе, и никто, кроме меня, не способен ее разглядеть.
Они оседлали пони и неспешно проехались по долине. Полуденное солнце стояло в зените, но в воздухе было разлито приятное тепло, а не жара. Везде, насколько хватало глаз, простирались пампасы. Пейзаж разнообразили несколько неказистых деревьев, обрамлявших поместье, да контуры резервуара для сбора дождевой воды темнели на фоне неба. Жизнерадостные
Проехав еще несколько миль, они остановились под ветвями каучукового дерева и дали пони передохнуть в тени.
— Знаешь, это дерево — единственный абориген пампасов, все остальные были завезены и высажены поселенцами, — сказал Луис, садясь на траву.
— Правда, это дерево выглядит потрясающе? — Одри устроилась рядом.
Он повернул ее к себе лицом и поцеловал в висок.
— Мы должны быть благодарны за эти минуты, Одри. Быть с тобою посреди необъятных просторов — сущий рай на земле. Мы можем быть самими собой, и я могу громко сказать, что люблю тебя, без опасений, что нас подслушивают. — Она засмеялась, когда Луис поднял голову к небу и закричал: — Я люблю тебя, Одри Форрестер, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя!
— Перестань! — взмолилась она, чуть не плача от смеха. — Ты просто старый болван!
— Да, но я
— Это точно. — И она заговорила уже вполне серьезно: — Вот как должно было быть с самого начала. У меня во всем мире нет никого ближе тебя, но я не видела тебя столько лет…
— Я понимаю. У меня такое чувство, что мы вчера впервые встретились… В этом и состоит смысл истинной дружбы, Одри. Я хочу, чтобы ты была моей возлюбленной, хочу жениться на тебе, но прежде всего ты дорога мне как друг.
— Я вышла замуж за Сесила лишь потому, что думала, что больше не увижу тебя. Я думала, что ты уехал навсегда, Луис. Но я всегда любила тебя.
— Я знаю это, любовь моя. Не казни себя, — сказал он ласково. — Мне было больно, когда я узнал о твоем замужестве, я чуть не сошел с ума от тоски. Но ведь именно я оставил тебя!
— Но почему же ты уехал? — спросила Одри, качая головой и вспоминая, как она страдала, думая о том, что ее возлюбленный оказался таким эгоистичным.
— Потому что смерть Айлы все изменила. Ты даже выглядела иначе — холодная, равнодушная… Бой был завершен. Я знал, что чувство долга окажется сильнее любви. Знал я и то, что ты не сможешь пойти наперекор своим родителям. Я знал, что все кончено.
— Вовсе не обязательно! Быть может, со временем… — робко начала она.
— Нет, время ничего бы не изменило. Ирония судьбы заключается в том, что теперь они уверены, будто Айла любила меня, и точно согласились бы видеть меня своим зятем.
— Меня это ужасно злит. Если бы я не была замужем за Сесилом…
— Но ты замужем.
— Быть может, я могла бы…
— Одри, — решительно перебил ее Луис. — Я ничего не стану от тебя требовать. Раньше я уже совершил подобную ошибку. Давай попросту жить настоящим, как листья, которые летят туда, куда дует ветер. Давай не будем принимать решений, не будем строить планов. Я не хочу снова потерять тебя.
— Ты не потеряешь меня, Луис, даю тебе слово.
Он крепко обнял ее и поцеловал. Мечта, уже успевшая ослабеть в течение долгих лет ожидания, наконец-то сбывалась. Его поцелуй был полон нежности, страсти и печали. Они вспомнили свой давний разговор под звездным небом, когда их очаровывала мимолетная красота мгновенья, навевая меланхолию, сладкую и горькую одновременно. Но этот поцелуй словно бы смыл последние шестнадцать лет. Он унял боль расставания и всех последующих лет, когда одиночество и раскаянье состарили их раньше срока.
