— Времена повторяются. Не так ли, господин Кудеяров? — полюбопытствовал следователь, глядя немигающими глазами на графа.
— Закон мироздания, — сухо ответил тот.
— Однако времена в чем-то и меняются. Сегодня мы будем разговаривать не как антагонисты, а как, надеюсь, патриоты и сердечные люди. Речь пойдет о вашем младшем брате Константине.
— Чем же он вас привлек?
— Пока ничем. Но некоторые вопросы возникают, — следователь полистал бумаги в папке. — Вы хорошо знаете окружение вашего брата?
— Никак не знаю.
— Он вас не посвящает?
— Оно меня не интересует. Константин достаточно взрослый человек, чтобы нуждаться в какой бы то ни было опеке.
Гришин извлек из папки два карандашных рисунка Таббы — под вуалью и в шляпке, — показал допрашиваемому.
— Вы никогда не видели его с сей особой?
Тот коротко взглянул на портреты, поинтересовался:
— Это разные дамы?
— Одна и та же.
— Артистка?
— В некотором роде.
Петр мотнул головой.
— Нет, ничего о ней сказать не могу.
— А как часто брат посещает дом княжны Брянской?
— По моим наблюдениям, никогда не посещает. С тех пор как заглохла эта история с воровками, уважающие себя люди стараются объезжать дом княжны стороной.
Егор Никитич сунул рисунки обратно в папку.
— Где бывает брат? С кем встречается? Никогда не наблюдали?
— Бывают у него какие-то люди… чаще всего не его уровня. Но это его проблемы!
— Что значит — не его уровня?
— Простолюдины. Дурно одеты, дурно говорят.
— О чем говорят?
— Никогда не прислушивался. Так же, как никогда не интересовался литературой, которой брат увлекается.
Гришин с интересом поднял брови.
— Крайне любопытно… Можете припомнить, какая именно литература привлекает Константина?
— К примеру, этот голодранец и провокатор Максим Горький.
— То есть он увлекся бытием бродяг и вольнодумцев?
— Похоже, что так.
— Мы хотим всего лишь помочь вашей семье. — Гришин вышел из-за стола. — Семье знаменитой, уважаемой, почитаемой. И вы, Петр Георгиевич, надеюсь, нам в этом поможете.
— То есть я должен сообщать вам о всех нюансах поведения брата? Быть вашим осведомителем?! — воскликнул возмущенно Петр.
— Это не осведомительство, сударь. Это необходимость сохранить честь семьи, — усмехнулся следователь. — Вы ведь заинтересованы в этом?
— Странный вопрос!
— Значит, будем работать вместе.
Егор Никитич вышел из-за стола, уважительно пожал руку визитеру, кивнул млад шему чину.
— Проводи графа, милок!
Встреча произошла совершенно случайно.
Княжна Анастасия как раз выходила из кондитерской и готовилась сесть в пролетку, когда наткнулась взглядом на господина, который показался ей весьма знакомым.
Оглянулась и узнала Улюкая.
Бросила коробки со сладостями на сиденье, кинулась к вору.
— Улюкай!
Он недоуменно оглянулся, не сразу признал в статной и рослой девушке княжну, разулыбался, двинулся навстречу.
— Княжна… Не узнал, — поцеловал руку, даже легонько приобнял за плечи. — А вы совсем уже барышня.
— Так ведь столько времени прошло! Почему не объявляетесь, не заходите? Боитесь, стесняетесь?
— Так вроде не по чину!
— Какой чин? — отмахнулась Анастасия. — В наш дом вообще почти никто не ходит. После истории с Сонькой слух пошел по всему Петербургу. Высший свет не прощает ошибок.
— Может, встретимся как-нибудь?.. Поговорим?
— Я буду рада. Телефон помните? — улыбнулась Анастасия.
— Конечно, княжна.
Она махнула вору ручкой, запрыгнула в пролетку и понеслась в сторону домов на Фонтанке.
…Далеко за полночь в парадную одного из домов на Петроградской стороне вошла дама в черном длинном пальто, поднялась на третий этаж, определила кнопку звонка, на которую следовало нажать, позвонила длинно и настойчиво.
Дверь какое-то время не открывали, затем сонный и недовольный мужской голос громко спросил:
— Кто таков?.. Чего надо?
— От Жака, — ответила визитерша. — Откройте.
Дверь после скрипа замков открылась, и на пороге возник Китаец.
Ирина вынула из-под полы пальто револьвер и несколько раз выстрелила.
Тот бездыханно рухнул на пол.
Ночь была по-весеннему густой и теплой. Пароход, со слабо горящими иллюминаторами, черной махиной застыл у Александровского рейда.
На берегу стояли четверо — Сонька с дочкой, Михель и больше всех волнующийся поручик. В причаленной рядом шлюпке маячили два матроса. Золотая Ручка и Миха были одеты в длинные черные пальто, под которыми от ветра иногда проглядывали такие же черные платья.
Михелина вдруг расплакалась, уткнулась в грудь Никите, и он еще больше напрягся, растерянный, потерянный.
— Пора, — произнесла Сонька и едва ли не силой оттащила дочку от начальника. — Можем опоздать.
Михель, лишенный бороды и клочковатых длинных волос, казался совершенно на себя не похожим, голое лицо его обжигал сильный морской ветер, и он время от времени прикрывал его ладонями.
Он обнял дочку, подал руку поручику.
— Спасибо, начальник. Я этого не забуду.
— Лишь бы я не забыл, — усмехнулся тот и добавил: — А ты, Михель, совсем другим стал. Будто и не был на Сахалине.
— Душа все одно не изменилась, — ответил тот.
Сонька подошла к Никите Глебовичу, тоже подала руку.
— Спасибо… зятек. До встречи в Санкт-Петербурге.
