"Да" ему выдохнули куда-то в шею и поцеловали.
И утром все было: сопящий под боком Перемычкин, пасмурное небо, комната с обоями в мелкий цветочек, был даже неторопливый сонный секс и крепкий кофе в постель, и обсуждение того, какого хрена в туалете делает полное собрание сочинений Джека Лондона.
Утром все было.
Утром позвонил Порох и сказал, что ночью у Корольчука случился инсульт.
В машине играло радио, это Мамонтов попросил его включить и еще попросил ничего не говорить. Он вообще не хотел, чтобы Женя ехал с ним в больницу, но тот проявил поразительное упрямство, и ни сил, ни желания спорить не было.
"А за окном прекрасное утро вторника, дорогие радиослушатели! Вы уже проснулись, взбодрились, оделись? Выше голову – всего три дня до пятницы и выходных! Впереди нас ждет отличный день и отлиииичная музыка!"
Прекрасным утро можно было назвать с натяжкой: моросил мелкий косой дождь, и небо, набухшее от блеклой серости, провисло над домами и пустыми, о чудо, дорогами. Порох ждал возле проходной:
- Хер ли так долго?
- Сразу выехал.
- А его чего притащил?
- Пошли уже! Че дыра такая?
- Отвезли в ближайшую. Людке сказали, пока нельзя дергать. Сказали, что он в рубашке родился. Оклемается, сказали.
- Че щас с ним?
- В сознании, разговаривает...
- Блять, Порох, говори, все!
- Рука парализована, сказали "высокие шансы на восстановление", - Порох сплюнул в сторону. - Там, блять, Людка невменос, я проторчал десять минут и пошел типа тебя встречать.
У центрального входа Богдан повернулся к Жене:
- Здесь подожди, лады?
- Хорошо.
- Не уходи только никуда.
- Я здесь буду.
В холле первого этажа к ним бросилась Людка и со слезами сообщила, что из палаты ее выгнали, а Дима у друзей ночевал, и мобильник у него отключен, и как же так, ребята, я ему говорила...говорила...
Богданыч достиг консенсуса с охранником методом кнута ("я щас все на хрен здесь разнесу вам") и пряника (три свернутые в трубочку банкноты перекочевали из ладони в ладонь) - их с Порохом пропустили, попросив "пять минут, мужики, и если че, я вас не видел".
В палате кроме Левы лежало еще пятеро, Корольчук был в сознании и, увидев их, улыбнулся чуть криво и попытался что-то сказать, голос его слушался плохо:
- Левая отнялась...
- Ага... - что еще тут сказать, Богданыч не знал.
- Хорошо, что... дрочу... правой.
Смешно не было совсем, но тошнота, которая мучила Мамонтова от самого звонка Пороха, растворилась, и как-то от сердца отлегло.
- Ты, Лева, козел, - Порох придвинул обшарпанный табурет и сел у изголовья. - И я сказал "козел", только потому что нас попросили быть к тебе помягче.
- Как... Люда?
- Тебе ее лучше пока не видеть, а то пожалеешь, что в сознание пришел. Слушай, помнишь, мы вчера с тобой спорили о том, кто взял кубок в девяносто третьем? Короче, я в инете почекал...
Богданыч облокотился о широкий грязный подоконник и смотрел в окно. Окно выходило во двор, и он видел Женю, который, засунув руки в карманы, перекатывался с пяток на носки и временами поглядывал то на одинаковые безликие окна больницы, то на вход. Женя его ждал.
За спиной что-то вещал Порох, и, несмотря ни на что, Богданычу было спокойно, был он уверен, что они обязательно выберутся из всей этой заварушки, из этого серого до дурноты дня, из этой палаты с облупленными стенами, мигающей кварцевой лампой и запахом хлорки, выберутся прямо в прекрасное и светлое, чтоб его, завтра.
