— Я оцениваю по достоинству силы противника: к Англии я отношусь с уважением, а к Индии — с презрением, как она того заслуживает. Всюду, где я сталкиваюсь с европейской пехотой, я подготовляю вторую, третью, если нужно, четвертую линии обороны, допуская, что три первые могут не выдержать натиска английских штыков. Но там, где я встречаю одних сипаев, — хлыст, вот все, что мне надо, чтобы разогнать этот сброд. У вас есть еще вопросы ко мне, милорд?
— Только один, гражданин первый консул: вы действительно хотите мира?
— Вот письмо, в котором я предлагаю мир вашему королю, милорд, и, чтобы быть уверенным, что оно будет вручено его величеству Британскому, я прошу племянника лорда Гранвилла быть моим посредником.
— Все будет исполнено согласно вашему желанию, гражданин, ручаюсь в этом головой и за себя, и за своего дядю.
— Когда вы сможете выехать?
— Я Отправляюсь в путь через час.
— Не хотите ли высказать какое-нибудь желание перед отъездом?
— Нет. Во всяком случае, если бы и хотел, я оставляю все полномочия моему другу Ролану.
— Дайте руку, милорд, это добрая примета, ибо вы представляете здесь Англию, а я Францию.
Сэр Джон принял оказанную ему честь со сдержанным достоинством, выразив как чувство симпатии к Франции, так и чувство национальной гордости. Затем, с братской сердечностью пожав руку Ролану, он в последний раз отвесил поклон первому консулу и вышел.
Проводив его взглядом, Бонапарт задумался на минуту и вдруг заявил:
— Ролан, я не только даю согласию на брак твоей сестры с лордом Тенли, но даже хочу этого. Слышишь, я этого хочу!
Он произнес эти слова с особенным ударением, и всякому, кто знал первого консула, становилось ясно, что они означали не «я хочу», но «я требую!».
Ролан, охотно подчинявшийся тирании первого консула, горячо поблагодарил его за это решение.
Расскажем о том, что произошло в замке Черных Ключей три дня спустя после описанных нами событий в Париже.
После того как сначала Ролан, затем г-жа де Монтревель с сыном и наконец сэр Джон отправились в Париж: Ролан — к своему генералу, г-жа де Монтревель — чтобы устроить сына в военную школу, и сэр Джон — чтобы открыть Ролану свою сердечную тайну, — Амели и Шарлотта остались в замке Черных Ключей совершенно одни.
Мы говорим «одни», потому что Мишель с сыном Жаком жили не в самим замке, а в сторожке у въездных ворот, исполняя обязанности привратника и садовника.
Поэтому по вечерам во всех этажах замка окна оставались темными, кроме окошка в спальне Амели, расположенной, как мы знаем, во втором этаже над садом, да в каморке Шарлотты в мансарде четвертого этажа.
Вторую горничную г-жа де Монтревель увезла с собой.
Обе девушки должны были чувствовать себя очень одинокими в многочисленных комнатах пустого четырехэтажного здания, особенно теперь, когда ходило столько слухов о разбойничьих нападениях на дорогах, поэтому Мишель вызвался ночевать в главном корпусе, чтобы в случае опасности прийти им на помощь, но молодая хозяйка решительно заявила, что ничего не боится и ничего не хочет менять в обычном распорядке.
Мишель больше не настаивал, заверив мадемуазель, что она может спать спокойно, так как они с Жаком будут ходить дозором вокруг замка.
Обещание Мишеля делать обход поначалу как будто встревожило Амели, но вскоре она убедилась, что Мишель и Жак проводят ночи в охотничьем шалаше на опушке Сейонского леса; судя по тому, что к обеду часто подавали то спинку зайца, то заднюю ножку косули, было ясно: Мишель выполняет свое обещание ходить кругом замка.
Амели перестала беспокоиться, ибо Мишель ходил дозором не там, где она боялась, а в противоположной стороне.
И вот, как мы уже говорили, три дня спустя после описанных нами событий, или, точнее, на четвертую ночь, с одиннадцати до двенадцати, всякий, кто привык видеть свет лишь в спальне Амели да в каморке Шарлотты, мог бы с удивлением заметить четыре освещенных окна во втором этаже замка Черных Ключей.
Правда, в каждом из окон горела всего одна свеча.
Он мог бы увидеть также силуэт молодой девушки, которая сквозь занавески упорно глядела вдаль, в сторону селения Сейзериа.
Это была Амели, бледная, трепещущая; казалось, она с тревогой ожидала какого-то сигнала.
Через несколько минут она вздохнула с облегчением и вытерла влажный лоб.
Там, вдалеке, куда был устремлен ее взгляд, внезапно зажегся огонек. Амели поспешно прошла по комнатам и потушила одну за другой три свечи, оставив лишь ту, что горела в ее спальне.
Далекий огонек сразу погас, будто ожидал этого сигнала.
Девушка уселась перед окном и замерла неподвижно, устремив глаза во мрак сада.
Стояла темная ночь, без звезд, без лунного света, однако через четверть часа Амели разглядела, или скорее угадала, тень человека, который пересекал лужайку, направляясь к замку.
Она переставила свечу в дальний угол спальни и, вернувшись к окну, растворила его настежь.
Тот, кого она ждала, уже влез на балкон.
Как и в ту, уже описанную нами ночь, он ловко взобрался наверх и, обняв девушку за талию, повлек ее за собой в глубь комнаты.
