Мы уже сказали, что Моро, без сомнения получивший какие-то указания, покинул домик на улице Победы и Бонапарт вернулся в гостиную.
На этом вечере все возбуждало любопытство гостей, и, конечно, от их внимания не ускользнули ни отсутствие Моро, ни то, что Бонапарт вернулся один, ни довольная улыбка на его лице.
С особым волнением наблюдали за ним Жозефина и Ролан: Моро за Бонапарта — это лишних двадцать шансов на успех! Моро против Бонапарта — это потеря добрых пятидесяти шансов!
Жозефина смотрела на мужа с такой мольбой во взоре, что, поговорив с Люсьеном, он тихонько подтолкнул брата в ее сторону.
Люсьен понял и подошел к Жозефине.
— Все хорошо, — шепнул он.
— Моро?
— Он с нами.
— Я считала, что он республиканец.
— Ему доказали, что действуют во имя блага Республики.
— А я бы сказал, что он честолюбив, — заметил Ролан.
Люсьен вздрогнул и посмотрел на адъютанта.
— А ведь вы правы, — согласился он.
— Но если он честолюбив, — сказала Жозефина, — то он не даст Бонапарту захватить власть.
— Почему же?
— Да потому, что сам захочет завладеть ею.
— Это так. Но он будет ждать, пока ему преподнесут ее готовенькую, а сам не сможет стать властителем, не дерзнет захватить власть.
В это время Бонапарт подошел к гостям, обступившим, как и перед обедом, Тальма: выдающиеся люди всегда занимают в обществе центральное место.
— Что вы там рассказываете, Тальма? — спросил Бонапарт. — Я вижу, вас слушают с напряженным вниманием.
— Да, но вот пришел конец моему владычеству, — отозвался артист.
— А почему?
— Я поступаю, подобно гражданину Баррасу: отказываюсь от власти.
— Так гражданин Баррас отказывается от власти?
— Ходят слухи.
— А известно, кто будет назначен на его место?
— Строят догадки.
— Что, он ваш друг, Тальма?
— В свое время, — отвечал Тальма, отвешивая поклон, — он оказал мне честь, назвав меня своим другом.
— В таком случае, Тальма́, я попрошу у вас протекции.
— Она вам обеспечена, — ответил тот с улыбкой. — Остается только узнать, для чего это вам нужно.
— Чтобы меня послали в Италию! Дело в том, что гражданин Баррас не хочет, чтобы я туда возвращался.
— Вы, конечно, знаете эту песенку, генерал?
— О Росций, Росций! — улыбнулся Бонапарт. — Неужели ты стал в мое отсутствие льстецом?
— Росций был другом Цезаря, генерал, и при его возвращении из Галлии он, вероятно, сказал ему что-то в этом же роде.
Бонапарт положил руку на плечо Тальма.
— Но повторил ли бы он эти слова после перехода через Рубикон?
Тальма посмотрел Бонапарту в глаза.
— Нет, — отвечал артист, — он сказал бы ему, подобно прорицателю: «Цезарь! Ид марта берегись»[15].
Бонапарт сунул руку за борт сюртука, словно искал что-то. Нащупав там клинок Соратников Иегу, он судорожно сжал его.
Не предчувствовал ли он заговоры Арена́, Сен-Режана и Кадудаля?
В этот миг двери растворились и слуга доложил:
— Генерал Бернадот!
— Бернадот! — невольно прошептал Бонапарт. — Чего ему здесь нужно?
Действительно, после возвращения Бонапарта Бернадот держался в стороне, отвечая отказом на все предложения, какие ему делал главнокомандующий или передавал через своих друзей.
Дело в том, что Бернадот уже давно разглядел в Бонапарте политического деятеля под солдатской шинелью, диктатора под мундиром главнокомандующего; хотя впоследствии он и стал королем, но в ту пору был, в противоположность Моро, искренним республиканцем.
К тому же у Бернадота имелись основания обижаться на Бонапарта.
Его военная карьера была не менее блистательной, чем карьера молодого генерала; их судьбы и в дальнейшем были сходны, но он оказался счастливей Бонапарта — он умер на троне. Правда, Бернадот не захватил королевскую власть, он был призван на престол.
