– Я не верующий человек. Я не верю в жизнь после жизни. Я верю в жизнь здесь и сейчас, которую нужно прожить день за днем. Не знаю, что ждет меня впереди. Но сделаю все, что в моих силах, и постараюсь изменить эту жизнь к лучшему. Я хозяин своей судьбы, я свободный человек.
– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что сделаешь все, что в твоих силах? Каковы твои цели?
– Мои цели? Думаешь, я не мечтаю вновь увидеть море? Заняться любовью? Думаешь, я не мечтаю о свободе? Да конечно, мечтаю.
На лице журналиста появляется горькая улыбка. Прожектора гаснут, звукооператор снимает с моей рубашки микрофон, оператор проверяет качество записи. Я снова начинаю беспокоиться, хорошо ли я говорил, не обманул ли ожиданий. От волнения я опять напоминаю журналисту, что для меня это первый раз и, пожалуй, я мог бы рассказать больше и лучше. Он уверяет меня, что все отлично, что я держался естественно. Однако он внезапно помрачнел.
Я стараюсь не придавать этому значения и просто спрашиваю, что не так.
– Ерунда, все в порядке, – отвечает он. – Но послушай, ты ведь человек умный и здравомыслящий: я не хотел бы, чтобы ты возлагал большие надежды на это интервью. Выражусь яснее. Я бы не хотел, чтобы ты воспринимал это интервью и возможную публикацию твоей рукописи как путь к свободе. И если твоя жизнь так и не изменится к лучшему, ты все равно должен остаться человеком рассудительным и прекрасным, какого я сейчас вижу перед собой…
Я схватил его за руку и остановил, прежде чем он успел высказать до конца свои жестокие подозрения.
– Не переживай. Интервью для меня уже как глоток свободы: вы пришли сюда, я вызвал у вас интерес, смог рассказать, объяснить, кто я и кем был. Поверь, если ничего не изменится к лучшему, я не стану сокрушаться. Если мне суждено умереть здесь, я умру, когда придет время.
Нас перебивает комендант:
– Закончили? Все в порядке?
– В порядке, спасибо.
Я выпускаю руку журналиста и смотрю ему в глаза. Хочу надолго запомнить этот момент. И пусть наша встреча не окажется последней.
Он протягивает мне руку, чтобы попрощаться. Я обнимаю его, не обращая внимания на коменданта.
– Береги себя, не заставляй родных волноваться, – говорит он мне напоследок, осторожно высвобождаясь из моих объятий.
Я закрываю глаза, киваю и с легкой улыбкой говорю: “Не тревожься за меня”. Затем покидаю комнату и следую за комендантом в свою мрачную камеру.
Журналист проходит со мной десять шагов до белой железной двери, которая разделяет его жизнь и мою, и смотрит, как тяжелая дверь с грохотом затворяется за моей спиной.
Я оборачиваюсь и больше не вижу его.
Теперь я наедине с собой и своим существованием. Коридор, решетка, надзиратель открывает дверь в наш отсек. Другой надзиратель отпирает камеру и спрашивает, как прошло интервью, подшучивая надо мной: мол, теперь я стану знаменитым. Я молча улыбаюсь, жду, пока он закроет за мной дверь, и вот я снова в камере, растерянный и смущенный.
Я один в тесной одиночной камере. Бросаю папку с бумагами на стол, за которым ем и пишу, и растягиваюсь на железной койке, прикрученной к полу. Перевожу взгляд на маленький телевизор под потолком в углу, и сразу встаю. В голове не вертится ни одной мысли. Иду в крошечную уборную, умываюсь, снова падаю на койку. Не хочется делать ничего. Заложив руки за голову, смотрю на “Восход солнца” Моне, единственную репродукцию, которая висит на стене рядом с фотографиями моих племянников.
Вот и весь мой мир. Он здесь, в камере, где я провел последние двадцать два года своей никчемной жизни.
Янаписал эту книгу не ради того, чтобы тешить свое самолюбие. Это не авантюрный роман о вендетте, страхе, азартных играх, деньгах, сексе и перестрелках.
Мною движет желание восстановить историю своей жизни. А впрочем, что такое литература? Разве это не стремление поделиться пережитым?
Не стану отрицать, что я был одним из основателей криминальной группировки, известной как “Стидда”. Это название придумали журналисты, а мы с товарищами приняли его. Нас не объединяла никакая общая идея, точнее, единственное, что нас объединяло, – противостояние “Коза Ностре”.
Да, я был преступником, причем безжалостным, но судьба не дала мне иного выбора. Я не знал, как еще можно выпутаться из ситуации.
Я не оправдываюсь, но все же понять мою жизнь способен лишь человек, знакомый с той средой, из которой я происхожу. Необходимо вернуться в ту эпоху и разобраться в обстоятельствах, обрамлявших мою жизнь и определявших поступки. Иначе невозможно понять эту историю. Выявить контекст происходящего – значит проникнуть в особый тип сознания. Человек, чья судьба вырвана из исторического контекста, обречен.
Я боялся и ненавидел убийц, уничтоживших членов моей семьи, и не знал иного способа выразить свою боль, кроме как ответить насилием на насилие. Но проявленное мною насилие обусловлено, скорее, инстинктом самосохранения, нежели слепой местью.
