– Зачем? Ты же мне только что талдычил, что нельзя целиться в человека, если не уверен, что будешь стрелять? И вообще не направлять туда, куда я стрелять не хочу?
– Говорил. Но тебе ещё нужно привыкнуть к тому, что на мушке у тебя живой человек, а линия, по которой пойдёт пуля, заканчивается в его туловище или голове.
– Это и так понятно, – пожала плечами Машка.
– Понятно твоему рацио. А вот твои эмоции могут не согласиться, и в критической ситуации ты потеряешь парочку важных мгновений.
– Не хочу в тебя целиться.
– Надо. Вспомни про меня что-то плохое, – тут я проклял свой длинный язык, но всё равно продолжил. – Представь, что перед тобой враг. И целься. На поражение.
– Это можно, – мрачно протянула Машка, нацеливая на меня незаряжённый револьвер.
– Помнишь, куда стрелять?
– Да, – ответила она, выцеливая наиболее опасные зоны.
– Ты должна быть готова в любой момент спустить курок, если кто-то будет тебе угрожать.
– Так и будет, Ив.
– Уверена?
– Как никогда ранее, – музыкально ответила Маша, прищурившись и аккуратно прицеливаясь мне то ли в лёгкое, то ли сразу в сердце. Жена немного прикрывала от меня низкое вечернее солнце. И женский силуэт как будто обволакивало тёплое вечернее сияние. Занятно, но вот чернота дула всё равно выделялась резко и чётко – как холодная чёрная прорубь во льду.
– Целься и готовь в себе это чувство – в любой момент спустить курок. Говорят, что в человека трудно не то что выстрелить, но даже целиться.
– Врут, дорогой, – сказала Маша, уверенно удерживая в правой руке револьвер и закрывая хват сильной руки пальцами левой, вполне правильный «замок». – Тем более этих «человеков» столько через меня прошло, что я, пожалуй, уже путаюсь – объект ещё не или уже да. Профессиональная деформация, Ив, как она есть.
– А теперь давай постреляем. Только не друг в друга, договорились, Маруська?
– Как скажешь, милый, как скажешь, – промурлыкала Маша.
– Лови!
Пацанёнок лет пяти запустил в мою сторону разноцветный надувной мяч. Я поймала его, смеясь, и опустилась на расстеленное на песке покрывало. Солнце плескалось в лёгкой ряби пруда, за полосой песка мягко шумели сосны, уходящие макушками в небо – густое, того тёмно-василькового цвета, который бывает лишь в сильную жару.
Малец плюхнулся рядом, бесцеремонно сунулся в пакет, выуживая запотевшую пластиковую бутыль. Странно, но я восприняла это как должное. Словно этот пацанчик имел право копаться в моих – или наших? – вещах, пить воду и жевать бананы.
Рядом под огромным пляжным зонтиком устроилась Аня, баюкая Кирюшу. Ива нигде не было видно. Купаться ушёл, что ли?
– Пошли в воду! – предложила я.
Аня покачала головой.
– Ты искупайся, если хочешь. А я посижу, видишь, засыпает.
– А ты, воробышек?
Сорвавшееся с языка прозвище удивительно ему подходило – взъерошенному, черноглазому, вертевшему головёнкой туда-сюда.
– Пошли, – согласился мальчишка.
Вода, холодная после перегретого песка, скользнула по ногам. Повизгивая и поёживаясь, мы забрели на глубину, где мальчугану было по пояс.
– Больше не надо, наверное. Ты ведь плавать не умеешь?
– Нет.
– А как тебя зовут, воробышек?
– Какая разница? – Он поднял на серьёзный взгляд. – Зови, как хочешь.
Он плеснул водой в мою сторону, я взвизгнула, уворачиваясь от брызг, и проснулась. Почему-то в преотвратнейшем настроении. Мотнула головой, отгоняя остатки утренней ленивой дурноты, и поплелась в душ.
Позавтракав традиционно порознь, мы с мужем разбежались по работам. Порой я ощущала себя не женой, а кем-то вроде верного вассала. Хорошо хоть не боевой кобылицей. Взаимные обязательства, взаимное уважение, всё остальное – лишнее. И всё же я была благодарна мужу за то, что остался ночевать дома. Засыпать, чувствуя рядом живое тепло, – бесценная роскошь в нынешние смутные дни.
Накануне я несколько раз звонила Ане. Хорошо поставленный женский голос неизменно сообщал, что абонент недоступен или выключен. Это можно было понять – на месте подруги я бы тоже отключила к чёртовой матери все средства связи, чтобы остаться наедине со своим горем. Тот, кто сказал, что разделенная беда – полбеды, жил в другое время. Сейчас люди не умеют просто молча быть рядом – или бросаются утешать, или высказывают неловкие слова соболезнования, затёртые и оттого фальшивые. Так что беспокоиться о подруге повода, наверное, не было: не возьмёт трубку до вечера, приеду домой, проведать.
То, что звонить не придётся, я поняла, едва оказавшись на работе. Аня лежала у входа в зал, на самом верху сложенного из тел стеллажа – не помещались иначе трупы в не такой уж большой морг – уже раздетая, с биркой на ноге, как и полагается. Сплющенная грудная клетка, оторванные большие пальцы на руках, выраженно цианотичное лицо… автодорожка, компрессионная асфиксия? Господи, вот это и называется профессиональная деформация.
– Марья?
– Когда?
Вадим проследил за моим взглядом, обнял за плечи.
– Ну-ка, пойдём… Михалыч, переложи куда-нибудь, чтобы не перед глазами.
Вадим вывел меня на улицу, вручил сигарету.
– Знакомая?
– Это для её сына мы могилу копали.
