Повесть посвящена теме старой духовной школы, известной под названием «бурса». «Сорочья Похлебка» дополняет и расширяет наше представление об этом страшном и уродливом явлении старой российской действительности, которое ранее было изображено в «Очерках бурсы» Н. Г. Помяловского. Повесть ценна также, как отражение биографического, лично пережитого писателем, который в 1866–1868 годах учился в Екатеринбургском духовном училище, в 1868–1872 годах — в Пермской духовной семинарии.Свёрстано по тексту публикации в журнале «Урал», № 1, 1958 г.
Изо всех зверей дикий человек есть самое страшное животное.
Яркий солнечный свет заливал квадратный двор Пропадинского уездного духовного училища. Трехэтажное здание училища в одном углу двора, напротив него длинное здание бурсацкой столовой, инспекторский флигель в глубине двора и высокая кирпичная глухая стена, которой этот флигель соединялся с училищем, были просто накалены, горячим майским солнцем, и на дворе было жарко, как в только что истопленной печи. Камни и песок, которым был усыпан весь двор, тоже пыхали жаром. Человек тридцать бурсаков уныло бродили по солнечному припеку, как отравленные мухи. На всех лицах была написана смертная тоска, и бурса напрасно шаталась из угла в угол, изыскивая какой-нибудь новый способ убить время. А время для этой тридцатиголовой толпы — самый беспощадный враг…
— Хоть бы изломать что-нибудь… — вслух думает двадцатилетний бурсак От-лукавого, которому до тошноты надоело слоняться по двору без всякого дела.
От-лукавого, для своих лет, порядочный верзила, но в его длинной вихлястой фигуре все устроено как-то нескладно, углом. Острые поднятые плечи, впалая плоская грудь, длинные ноги и руки, большая угловатая голова — все свидетельствовало самым красноречивым образом о том, что От-лукавого прошел сквозь огонь и воду и медные трубы мудреной бурсацкой жизни. Длинное серое пальто болталось на От-лукавого, как на вешалке, и делало его еще некрасивее. Можно было рассмотреть, как на сутуловатых плечах выступали углы лопаток и верхние грудные позвонки. Из-под пальто выставлялась грязная холщовая рубаха, казинетовые панталоны были заправлены за сапоги. На тонкой жилистой шее с выдававшимся кадыком болтался суконный галстук солдатского покроя. Лицо От-лукавого невольно останавливало на себе внимание. Такие лица встречаются только в острогах и, по всей вероятности, на каторге. Прежде всего, бросался в глаза неестественно серый с трупным оттенком цвет кожи, затем осунувшиеся щеки, темные круги под глазами, выдававшиеся скулы и точно обрубленный, неправильный нос. На этом молодом помертвелом лице оставались живыми только одни голубые, очень добрые глаза, которые смотрели из-под разорванного козырька суконной фуражки усталым и озлобленным взглядом; так смотрят только слишком долго голодавшие животные. Резкой особенностью, которой От-лукавого отличался от других бурсаков, была его необыкновенная волосатость: волосы лезли отовсюду — из-под ворота рубашки, на щеках, на подбородке, на верхней губе, даже из ушей и ноздрей. Такая волосатость — опять признак многолетней голодовки и холодовки, как это, вероятно, всякому удавалось наблюдать на домашних животных.
— Право, хоть бы изломать что-нибудь, — повторил От-лукавого, стараясь выворотить выставившийся из стены кирпич.
Он долго работал над упрямым кирпичом, который никак не хотел выходить из стены добром. Пришлось отковыривать известку сначала ногтями, потом палкой. Наконец кирпич был добыт. От-лукавого внимательно рассмотрел его со всех сторон и с ожесточением швырнул им в проходившую около столовой собаку Нигера. Собака взвизгнула, а тяжелый кирпич рикошетом ударился в стену. Дальше уж решительно нечего было делать. От-лукавого с тоской посмотрел на училищный двор и на кучки бесцельно бродивших по нему бурсаков. Кончилось тем, что он подошел опять к этой же стене, положил на нее руки, уперся в них лбом и в такой позе стоял битых полчаса. Козлы и упрямые коровы иногда так же упираются лбом в стену.
— Эй, От-лукавого, иди-ка сюда!.. — крикнул приземистый толстый бурсак, известный под именем Епископа.
— На что меня, ваше преосвященство? — отозвался От-лукавого.
— Да вот Фунтик хочет с тобой в городки играть… — отвечал Епископ; его широкая рожа при последних словах точно расплылась в одну сплошную улыбку, а вместо глаз образовались две узкие щели.
Фунтик, мальчуган лет девяти, стоял возле Епископа с опущенной головой и вовсе не походил на человека, который желает весело провести время с хорошим приятелем. Его детское с красивым овалом лицо теперь было бледнее полотна; на больших карих глазах выступили детские крупные слезы, но Фунтик собрал последние силенки, чтобы проглотить их. Только одна слезинка каплей повисла на пушистых ресницах и долго дрожала, как алмаз. Фунтик был еще новичком в бурсе, что сейчас можно было заметить и по его костюму, и по детскому личику, сохранившему остатки недавней детской полноты и здорового румянца. Вместо бурсацкой сермяжки на нем было надето чистенькое сатиновое пальто и такие же брюки.
— Так это ты хочешь со мной играть? — спрашивал От-лукавого разбитым чахоточным тенором, опускаясь на крылечке возле Епископа таким деревянным движением, как будто упала приставленная к стене лестница.
— Сам просил, — отвечал Епископ за Фунтика, добывая из кармана пять небольших камешков. — Хочет тебе щипков надавать…
Епископ хихикнул и вытер рукавом свою жирную рожу, покрытую прыщами.
