Узнаю. Но, не могу поверить глазам. Что тут забыл один из флагманов Сопротивления?
Корабль всё растёт. Воздух содрогается от низкочастотного гула. Значит, сажает его не Маяк — нежно удерживая в антигравитационных ладошках. Значит, он прибыл без его приглашения.
И вдруг, корабль пропадает, будто растворяется в синеве. Был — и не было!
В воздухе вновь повисает осенняя тишь…
Изумлённо смотрю в девчоночьи лисьи глаза.
— Ну, и что это было?
— Будто непонятно! Маяку корабль не понравился! — Мэйби подмигивает. — Хочешь скажу, что сделал Гадес?
Я мчусь сломя голову — кажется, я никогда в жизни так быстро ещё не бежал. Ухитряюсь споткнуться на идеально гладкой бетонной дорожке, и сбиваю ладони в кровь.
Отец! Отец!
Забежать в купол я не успеваю, отец уже возникает в дверях.
— Ну, и где ты ходил? И что это был за шум?
— Отец… Отец! — я мчался как угорелый, а теперь, не в силах спросить. — Отец…
— Да что там случилось, сынок?
— Там?! — злость вскипает в груди, и я, наконец, беру себя в руки. — Что-то случилось не там, а у тебя в голове!
— Ты зачем так со мной, сынок… — он хлопает жиденькими ресницами, по морщинистой щеке стекает слеза, и я замечаю: он состарился — так, будто мы двадцать лет торчим на Земле.
Злость стихает.
— Отец… Зачем ты передал повстанцам технолингву и коды доступа к Маякам? Ты понимаешь, что сделал? Осознаёшь, ЧТО теперь будет?!
Он настораживается:
— Кто тебе это сказал?
— Но это ведь так?!
— Кирилл! Кто сказал? — он снова вообразил себя строгим отцом.
— Мэйби.
— Кто? — мохнатые брови от удивления лезут на лоб. Он что, за минуту решил показать мне все доступные человеку эмоции?! — Кирилл, зачем ты мне врёшь! Мэйби давно умерла. Все шесть штук. Последнюю — застрелил Фиест.
— Никого он не застрелил! Та запись — подделка! Она здесь, на Станции! Живёт в моей комнате! Не притворяйся, что её не встречал! Мы прилетели с ней на одном корабле, в одной каюте! — уткнувшись лицом в отцовскую грудь, я стучу кулаками ему по плечам, как девчонка. — У нас куртка, одна на двоих! И котёнок!
— Ну что ты, сынок, успокойся… Не стоит… Конечно, встречал… Так вот почему ты разгуливаешь без куртки! — он гладит мой затылок. — Послушай, сынок, а откуда про передачу кодов знает Мэйби?
— Мэйби особенная! Она знает всё!
— Особенная? Понятно. Воплощение Маяка… — отец, взяв за плечи, отодвигает меня от себя и внимательно смотрит в глаза. — Сынок, расскажи: ты вставлял себе какие-то чипы?
— Чипы? Ну да, ВДК! На совершеннолетие, в руку! Откуда мне было знать, что ты уже мне его имплантировал?
— А зачем?
— Ну как… Совершеннолетие! Так положено! — не могу понять, почему отец глядит на меня так подозрительно.
— Так значит, у тебя два ВДК? — он пытается взять мою руку. — Какой номер? Дай-ка взглянуть!
— Нет! — я вырываюсь. — Нельзя! Нельзя!
— Хорошо-хорошо… Я понял, нельзя так нельзя! И без того всё понятно… «Сотка» — билет в один конец, её не извлечь, мозг уже не сможет принять реальность, — по отцовской щеке снова стекает слеза. — Сынок, что же ты натворил… Зачем?
Он разворачивается и уходит. К океану, к обрыву… А я стою, как дурак, глядя на его сгорбленную спину, и ничего не могу понять.
Появляется Мэйби.
— Кирилл. Ты бы догнал… Мало ли что…
И я бегу по его следам, оставшимся на пожухлой траве.
Солёный ветер треплет серебристые отцовские волосы… И я понимаю, что из серых они незаметно стали седыми…
Время… Значит, оно существует?
Да, существует. И Маяк отобрал его у отца.
— Отец, ты так и не объяснил, почему…
— Почему? Кто может дать ответ? Ты разве не видишь: мы — точно дети на карусели. Залезли в машинки и крутим руль, полагая, что задаём направление. Но карусель просто крутится. Жизнь идёт, как идёт.
— По-твоему, это — ответ?
— Разве нет? По-моему — да, это и есть ответ. Ответ на любой вопрос.
— Ответь на конкретный!
Отец вздыхает, видимо решив, что я требую невозможного.
— Сынок, технолингва — язык, а не система команд. Маяк может игнорировать разговор или отказаться им помогать. Если нет — значит, так было предрешено.
— Предрешено? Кем?
— Да никем. Это лишь выражение. Мы ограничены рамками антропоцентричного языка.
— С языком всё в порядке. Просто, он не для психов, верящих в волю Вселенной. И я, хоть убей, не врубаюсь: зачем было играть в рулетку? Зачем отдавать повстанцам коды?
— Не врубаешься? Конечно, ведь ты ещё молод. Ты не способен понять отца. Для этого нужно им стать и вырастить сына — тогда и появиться понимание и право судить, — отец смотрит не на меня — в океан, будто пенящиеся барашки — самое главное в жизни. — Есть на свете такая штука — любовь.
— Знаю.
— Да, ты говорил. Только я не уверен, что знаешь.
— Ты болтаешь вообще не от том!
— Наверное. Может, приближается старость?
Он садится на белый пластиковый куб и молчит, видно позабыв обо мне. Его интересуют только вечный океан и барашки.
— Сынок… — нет, он про меня не забыл. — Всё хорошо… Ведь мы далеко… — серебристые дорожки режут его лицо.
— Далеко?
— Да, мы далеко… Земля никому не нужна… Я с ними договорился… Они пришлют корабль с техникой, с учёными… Взломают Маяк… Ты не умрёшь… Скоро… Уже очень скоро…
