Отдам ей себя. Пусть Облако живёт во мне, в моей памяти. Пусть смешаются наши желания, стремления, мечты. Ведь, в конце-то концов, разве не этого жаждет каждый влюблённый? Именно этого! Но в мире физических тел слияние невозможно, позволено лишь обняться, да потереться щекой, в жалкой попытке разделить боль или радость.
У нас же, всё будет иначе. Слияние, навечно.
Но только… Достаточно ли мы друг другу подходим? Второго шанса не будет: вечное счастье или бесконечные муки! Личность может отторгнуться или рассыпаться на куски — как происходит во сне, когда встречаешь людей, разговариваешь, даже дерёшься… Но все они — это по-прежнему ты.
Говоря откровенно, Облако я её едва знал. С другой стороны, разве бывает иначе? Таков этот мир. Даже вместе, не узнаешь друг друга за целую жизнь.
Боясь, что решимость исчезнет, я обнуляю ошибку и нажимаю: «Продолжить». Перекладываю Облако на стол. Из кармана её шортиков падает фото.
Мужчина-азиат в лётной форме, на фоне штурмовика с намалёванным ягуаром на фюзеляже. Я его никогда не встречал, хотя черты кажутся очень знакомыми. Угол фотокарточки залит кровью. Но ещё можно разобрать надпись: «Эйприл! Помни: время убивает лишь тех, кто в него верит».
Надо же! Даже имя у неё — не азиатское, наше… Эта девчонка и правда могла бы связать культуры, предотвратить войну.
Могла бы…
Прячу снимок в нагрудный карман и опускаюсь на ложемент, ещё тёплый от тела и скользкий от крови любимой.
Секунды, незаметными нитями вплетённые в ткань пространства, исчезли, и восприятие застыло. Прошлое и будущее слились в бесконечном сейчас.
Яркие весенние небеса и тянущаяся к ним трава стали моими спутниками в путешествии сквозь безвременье.
Куб умер, оказавшись вовсе не злобным. Я часто сидел на нём, глядя на пух серебряных облаков, не исчезавший здесь даже днём, будто на небе разлёгся огромный котёнок, на россыпь мохнатых звёзд в его шерсти и шесть девочек-лун.
Вечерами, гулявший в развалинах ветер, доносил до ушей шорохи, еле слышимые голоса и отзвуки детского смеха.
Несчётное количество раз я отправлялся на поиски говорящих. Но увы, находил лишь бетон с обнажившейся арматурой — торчащей, как кости обглоданного хищником трупа, да россыпи пожелтевшего пластика. Однажды, я увидел на глыбе бетона забытую флейту. Да пару раз, успев примчатся на смех, ощутил тающий в воздухе травянистый запах духов, будто отголосок звенящей повсюду весны.
Изредка я замечал грациозные силуэты рогатых существ. Но, даже их мне не удавалось настичь. Лишь причудливый танец теней и бесплотное эхо цоканья изумрудных копыт…
Я догадался, что преследую себя самого…
Вечноцветущая степь ощетинилась зелёной древесной порослью, Станция стала дремучей чащобой. Под сенью огромных дубов валялись остатки чёрного паруса, сосны росли сквозь пирамидки антенн, рухнувшие арки и башни накачки покрылись мхом, возникшим от бесконечных дождей и туманов.
Любуясь радугами, то и дело вспыхивавшими над лесом, я не мог не задаться вопросом: что это за место? Где я — на Земле, на Ириде или на Диэлли?
Быть может, это другое место, лежащее куда ближе к началу времён? Безмерно далёкое от меня сегодняшнего, оттого я и не могу ничего ухватить в этом призрачном сне?
Маяк — именно он связывает истории, соединяет миры.
Филигрань тоненьких веток, узор подсвеченной солнцем изумрудной листвы, восхитительно-бархатные, пока ещё нераскрывшиеся бутоны.
Погибшая Станция походила на зацветающий сад.
Как бы хотелось навеки остаться здесь, на поросшем мхом белом пластике.
