— Так вот, господин де Монкрабо, станьте у моей двери и никого не впускайте.
— Слушаюсь, господин герцог.
— Никого, понимаете?
— Так точно.
И г-н Пертинакс, красовавшийся в роскошном одеянии — оранжевых чулках при синем атласном камзоле — повиновался приказу д’Эпернона. Он прислонился к стене и, скрестив руки, занял позицию у портьеры.
Никола Пулен прошел за герцогом в кабинет. Он видел, как открылась и закрылась дверь, как опустилась портьера, и задрожал самым настоящим образом.
— Послушаем, что у вас там за заговор, — сухо произнес герцог. — Но клянусь Богом, пусть это не окажется шуткой. Сегодня мне предстояло заняться различными приятными вещами, и если, слушая вас, я даром потеряю время — берегитесь!
— Нет, господин герцог, — сказал Никола Пулен, — речь идет об ужасающем злодеянии.
— Ну, посмотрим, какое там злодеяние.
— Господин герцог…
— Меня намереваются убить, не так ли? — прервал его д’Эпернон, выпрямившись, словно спартанец. — Что ж, пускай! Моя жизнь принадлежит королю и Богу. Пусть ее у меня отнимут.
— Речь не о вас, ваша светлость.
— Ах, вот как! Странно!
— Речь идет о короле. Его собираются похитить, господин герцог.
— Опять эти разговоры о похищении! — пренебрежительно сказал д’Эпернон.
— На этот раз, господин герцог, дело серьезное, если я о нем правильно сужу.
— Когда же намереваются похитить его величество?
— В первый же раз, как его величество в носилках отправится в Венсен.
— И как же его похитят?
— Умертвив обоих доезжачих.
— Кто это сделает?
— Госпожа де Монпансье.
Д’Эпернон рассмеялся:
— Бедная герцогиня — чего только ей не приписывают!
— Меньше, чем она намеревается сделать.
— И этим она занимается в Суассоне?
— Герцогиня в Париже.
— В Париже?
— Могу ручаться в этом, ваша светлость.
— Вы ее видели?
— Да.
— То есть вам так показалось.
— Я имел честь с нею беседовать.
— Честь?
— Я ошибся, господин герцог. Несчастье.
— Но, дорогой мой, не герцогиня же похитит короля!
— Именно так, ваша светлость.
— Она сама?
— Собственной персоной, с помощью своих клевретов, конечно.
— А откуда она будет руководить похищением?
— Из окна монастыря святого Иакова, который, как вы знаете, находится у дороги в Венсен.
— Что за чертовщину вы несете!
— Правду, ваша светлость. Все меры приняты к тому, чтобы носилки остановились в то время, когда они поравняются с монастырем.
— А кто принял эти меры?
— Увы!
— Да говорите же, черт побери!
— Я, ваша светлость.
Д’Эпернон так и отскочил:
— Вы?!
Пулен вздохнул.
— Вы участвуете в заговоре и вы же доносите? — продолжал д’Эпернон.
— Ваша светлость, — сказал Пулен, — честный слуга короля должен на все идти ради него.
— Что верно, то верно, вы рискуете попасть на виселицу.
— Я предпочитаю смерть унижению или гибели короля, вот почему я к вам пришел.
— Чувства эти весьма благородные, возымели вы их, видимо, весьма и весьма неспроста.
— Я подумал, господин герцог, что вы друг короля, что вы меня не выдадите и разоблачение, с которым я к вам пришел, обратите ко всеобщему благу.
Герцог долго всматривался в Пулена, внимательно изучая игру его бледного лица.
— За этим кроется и что-то другое, — сказал он. — Как ни решительно действует герцогиня, она не осмелилась бы одна пойти на такое предприятие.
— Она дожидается своего брата, — ответил Никола Пулен.
— Герцога Генриха! — вскричал д’Эпернон с ужасом, который был бы уместен при появлении льва.
— Нет, не Генриха, ваша светлость, всего лишь герцога Майенского.
— А, — с облегчением вздохнул д’Эпернон. — Но не важно: надо расстроить эти прекрасные замыслы.
— Разумеется, господин герцог, — сказал Пулен, — поэтому я и поторопился.
— Если вы сказали правду, сударь, то не останетесь без вознаграждения.
— А зачем мне лгать, ваша светлость? Какой мне в этом смысл, — я ведь ем хлеб короля. Разве я не обязан ему верной службой? Предупреждаю, если вы мне не поверите, я дойду до самого короля и, если понадобится, умру, чтобы доказать свою правоту.
— Нет, тысяча чертей, к королю вы не пойдете, слышите, мэтр Никола? Вы будете иметь дело только со мной.
— Хорошо, ваша светлость. Я так сказал только потому, что вы как будто колеблетесь.
— Нет, я не колеблюсь. Для начала я должен вам тысячу экю.
— Так вам угодно, чтобы об этом знали только вы?
— Да, я тоже хочу отличиться, послужить королю, и потому один намерен владеть тайной. Вы ведь мне уступаете ее?
— Да, ваша светлость.
— С гарантией, что все — правда.
— О, с полнейшей гарантией.
— Значит, тысяча экю вас устраивает, не считая будущих благ?
— У меня семья, ваша светлость.
— Ну так что ж, черт побери, я вам предлагаю тысячу экю.
— Если бы в Лотарингии узнали, что я сделал подобное разоблачение, каждое слово, которое я сейчас произнес, стоило бы мне пинты крови.
— Ну и что же?
— Вот потому-то я принимаю тысячу экю.
— К чертям ваши объяснения! Мне-то какое дело, почему вы их принимаете, раз вы от них не отказались? Значит, тысяча экю ваши.
— Благодарю вас, ваша светлость.
