— Господин герцог, — сказал Борровиль, — король посылает помощь герцогу Анжуйскому.
— Ба! — ответил Майен. — Это старая песня; нам ее поют уже три года.
— О да! Но на этот раз, ваша светлость, я сообщаю вам проверенные сведения.
— Гм! — сказал Майен, вскинув голову, как лошадь, встающая на дыбы. — Как это проверенные?
— Сегодня, то есть ночью, в два часа, господин де Жуаез уехал в Руан. Он должен сесть на корабль в Дьеппе и отвезти в Антверпен три тысячи человек.
— Ого! — воскликнул герцог. — И кто вам это сказал, Борровиль?
— Человек, который отправляется в Наварру, ваша светлость.
— В Наварру! К Генриху?
— Да.
— И кто же посылает его к Генриху?
— Король; да, король! И этот человек везет письмо от короля.
— Кто он?
— Его зовут Робер Брике.
— Дальше!
— Это большой друг отца Горанфло.
— Большой друг отца Горанфло?
— Они на “ты”.
— И он посланец короля?
— В этом я уверен; из монастыря посылали в Лувр за охранной грамотой, ходил один из наших монахов.
— Кто этот монах?
— Это наш маленький вояка Жак Клеман, тот самый, которого вы заметили, ваша светлость, — проговорил Борроме, обращаясь к герцогине.
— И он не показал вам письма? — сказал Майен. — Вот растяпа!
— Письма король ему не отдал; он отправил к посланцу своих людей с этим письмом.
— Нужно его перехватить, черт возьми!
— Обязательно нужно, — сказала герцогиня.
— Я очень серьезно об этом думал и решил послать с ним одного из моих людей, настоящего силача; но Робер Брике заподозрил неладное и отослал его.
— Вы должны были поехать сами.
— Невозможно.
— Почему?
— Он меня знает.
— Монахом, но не капитаном, надеюсь.
— Честное слово, не знаю. У этого Робера Брике очень проницательный взгляд.
— Что же это за человек? — спросил Майен.
— Высокий, худой, нервный, мускулистый, костлявый, ловкий — и насмешник, но умеющий молчать.
— Ага! А владеть шпагой?
— Как тот, кто ее изобрел.
— Вытянутое лицо?
— Ваше высочество, у него может быть какое угодно лицо.
— Друг настоятеля?
— С того времени, как тот был простым монахом.
— О, у меня есть подозрение, — сказал Майен, хмуря брови, — и я наведу справки.
— Побыстрее, ваше высочество, парни, подобные ему, умеют ходить как следует.
— Борровиль, — сказал Майен, — вам придется поехать в Суассон, к моему брату.
— А как же монастырь?
— Неужели вам так трудно выдумать какую-нибудь историю для дона Модеста, — ответил Мейнвиль, — и разве он не верит во все то, во что вы хотите, чтобы он верил?
— Вы скажете господину де Гизу, — продолжал Майен, — все, что узнали о поручении, данном де Жуаезу.
— Да, ваше высочество.
— Но не забывайте Наварру, Майен, — сказала герцогиня.
— Я настолько хорошо помню о ней, что займусь этим сам. Пусть мне оседлают свежую лошадь, Мейнвиль. — Потом он прибавил тихо: — Неужели он жив? О да, должно быть, жив.
Следует вспомнить, что после отъезда двух молодых людей Шико зашагал очень быстро.
Но как только они исчезли в долине, от которой проложен мост Жювизи на реке Орж, Шико, у которого, казалось, как у Аргуса, были глаза на затылке, остановился на вершине пригорка и стал осматривать горизонт, рвы, равнину, кусты, реку — одним словом, все, вплоть до кучевых облаков, скользивших под уклон за большими придорожными вязами; уверившись в том, что здесь нет никого, кто бы следил за ним или мог помешать ему, он сел на краю рва, привалился спиной к дереву и начал то, что он называл исследованием собственной совести.
У него было два кошелька с деньгами, ибо он заметил, что в мешочке, переданном ему Сент-Малином, кроме королевского письма были еще некие круглые перекатывающиеся предметы, очень напоминавшие серебряные и золотые монеты.
Мешочек был настоящим королевским кошельком, на котором с обеих сторон была вышита буква “Г”.
