Уверенные в своей безопасности, жители этого поселка – мужчины – остались дома, отослав в город женщин, детей и стариков. Поэтому онисские воины, войдя в поселок, натолкнулись на сопротивление; но смерть, злобно завывая, гналась за ними по пятам, – они сражались с мужеством отчаяния, потеряли десять человек и обратили фламандцев в бегство.
Через час после этой победы к поселку со всех сторон подступила вода. Не затоплена была только насыпь, по которой затем пришли Анри и его спутники.
Таков был рассказ, услышанный дю Бушажем от расположившихся в поселке французов.
– А остальные воины? – спросил он.
– Глядите, – ответил офицер, – мимо вас непрерывно плывут трупы; вот ответ на ваш вопрос.
– А… мой брат? – несмело, сдавленным голосом спросил дю Бушаж.
– Увы, граф, мы не можем сообщить вам ничего достоверного. Он сражался как лев. Известно лишь одно: в бою он остался жив, но мы не знаем, уцелел ли он во время наводнения.
Анри низко опустил голову и предался горьким размышлениям. Но затем он быстро спросил:
– А герцог?
Наклонившись к Анри, офицер вполголоса сказал:
– Граф, герцог бежал одним из первых. Он ехал на белом коне с черной звездой на лбу. Так вот, совсем недавно этот конь проплыл мимо нас среди разных обломков. Нога всадника запуталась в стремени и торчала из воды на уровне седла.
– Великий боже! – вскричал дю Бушаж.
– Великий боже! – прошептал Реми, который, услышав вопрос Анри: «А герцог?» – встал, подошел ближе, и, когда он услышал рассказ офицера, взгляд его мгновенно метнулся в сторону его бледной спутницы.
– А дальше? – спросил граф.
– Да, дальше? – пробормотал Реми.
– Сейчас скажу. Один из моих солдат отважился нырнуть в самый водоворот; вон там, в углу насыпи, смельчак поймал повод и приподнял мертвую лошадь. Тут-то мы и разглядели белую ботфорту с золотой шпорой, какие всегда носил герцог. Но в ту же минуту вода поднялась, словно опасаясь, что у нее хотят отнять добычу. Солдат выпустил повод, чтоб его не унесло, и все мигом исчезло. Мы даже не можем утешить себя тем, что обеспечили христианское погребение нашему принцу.
– Стало быть, он умер! Умер! Нет более наследника французского престола! Какое несчастье!
Реми обернулся к своей спутнице и с выражением совершенно непередаваемым произнес:
– Он умер, сударыня. Вы видите.
– Хвала господу, избавившему меня от необходимости совершить преступление! – ответила она, в знак благодарности воздевая руки и поднимая глаза к небу.
– Да, но господь лишает нас отмщения, – возразил Реми.
– Богу всегда принадлежит право помнить. Человек совершает отмщение лишь тогда, когда забывает бог.
Анри с глубокой тревогой смотрел на этих странных людей, которых спас от гибели. Он видел, что они необычайно взволнованы, и тщетно старался по их жестам и выражению лиц уяснить себе, чего они желают и что их тревожит.
Из раздумья его вывел голос офицера, обратившегося к нему с вопросом:
– А вы, граф, что намерены предпринять?
Анри вздрогнул.
– Я буду ждать, пока мимо меня не проплывет тело моего брата, – о отчаянием в голосе ответил он, – тогда я тоже постараюсь вытащить его из воды, чтобы похоронить по христианскому обычаю, и, поверьте мне, я уже не расстанусь с ним.
Реми услышал эти зловещие слова и бросил на Анри взгляд, полный ласковой укоризны.
Что касается известной дамы, то с той минуты, как офицер возвестил о смерти герцога, она стала глуха ко всему вокруг: она молилась.
Кончив свою молитву, спутница Реми поднялась с колен. Теперь она была так прекрасна, лицо ее сияло такой неземной радостью, что у графа помимо воли вырвалось восклицание изумления и восторга.
Казалось, она очнулась после долгого сна, утомившего ее мозг страшными видениями и исказившего черты ее лица. Это был тяжелый сон, оставляющий на влажном челе спящего печать призрачных, пережитых в нем терзаний.
Или же ее можно было скорее сравнить с дочерью Иаира, которая воскресла на своем смертном ложе и встала с него уже очищенная от грехов и готовая войти в царство небесное.
Словно очнувшись от забытья, молодая женщина обвела вокруг себя взглядом столь ласковым и кротким, что Анри, легковерный, как все влюбленные, вообразил, что в ней заговорили наконец признательность и жалость к нему.
Когда после своей скудной трапезы военные уснули, разлегшись как попало среди обломков, и даже Реми задремал, откинув голову на деревянную ограду насыпи, к которой была прислонена его скамья, Анри подсел к молодой женщине и произнес голосом тихим и нежным, как шелест ветерка:
– Сударыня, вы живы! О, позвольте мне выразить ликование, которое я испытываю, глядя на вас здесь, вне опасности, после того, как там я видел вас на краю гибели.
– Вы правы, сударь, – ответила она, – я осталась жива благодаря вам и, – прибавила она с печальной улыбкой, – радовалась бы, если бы могла сказать, что признательна вам за это.
– Да, сударыня, – сказал Анри, силою любви и самоотречения сохраняя внешнее спокойствие, – я ликую даже при мысли, что спас вас для того, чтобы вернуть вас тем, кого вы любите.
