Но сегодня эмоции были излишни, и дело касалось решения задачи деликатной. В кабинете присутствовал сотрудник госбезопасности, у которого отбирали права счастливые гаишники. Меня же вызвали срочно, поскольку я вчера ночью освидетельствовал этого господина на дежурстве. В протокол пришлось внести лёгкий запах алкоголя изо рта и повышенные цифры артериального давления, и более ничего.
Чтобы отвести беду от уважаемого сотрудника госорганов, нужно было переписать протокол без запаха и цифр давления. Я был своим среди джентльменов, которые мило улыбались мне на равных. Власть очаровывала меня.
Когда гэбист ушел, главный сказал своим хрипловатым чуть вибрирующим голосом, близким к голосу актёра Василия Ливанова: «Понимаешь, гаишнику поймать гэбэшника – это как наркоману уколоться чистейшим героином».
Надо сказать, что главной новостной повесткой в рутинной жизни больницы была возня с гаишниками по ночам. Они зарабатывали на взятках пьяных водителей, шедших на отъём прав из-за алкоголя за рулем. Гаишники после трёх ночи, прерывая священный сон дежурной службы приёмного покоя, через одного привозили трезвых, поэтому данные случаи были спорными – «как доктор скажет». Сгорбленные, сонные, мы с дежурной сестрой, похожие на белые мешки с картошкой, садились за столы и брали в сонные пальцы, как в онемевшие клешни, шариковые ручки под причитания санитарок типа «сколько можно по утрам мучить людей».
Славился борзостью один из гаишников – сержант по фамилии Пацюк. С глазами игрока на тотализаторе, возбужденный, грузный и всесильный, он вваливался в приёмный покой с полным чувством собственной правоты и хозяина жизни. Тебе оставалось в этой комедии быть «рукой судьбы», которая могла карать или миловать водителя.
Пресловутый «экспресс-тест Шевкунова», та самая зелёная трубка для того, чтобы в неё дышали, могла давать ложноположительный результат, а известные теперь промилле считали только в случае с фатальными ДТП.
Если ловили пьяного водителя и барыжили с него взятку, протоколы рвали тут же во дворе больницы и выбрасывали их из окошка машины. Наутро разорванные листы размётывал по больничному двору ветер. Все в Доме знали, что гаишникам ушло в эту ночь двести долларов. Денег, хотя и чужих, для гаишников было жалко.
– Доктор, Вы не правы, доктор, это на Вашей ответственности, Вам, доктор, по молодости это можно списать… – всё это я частенько выслушивал от сержанта Пацюка в полпятого утра.
Но бывало, что после вышеописанной схватки в окно приёмного покоя могли постучаться и передать в мою дежурантскую сыр, и колбасу, и консервы – презент от благодарных трезвых водителей, которые едва не стали жертвой полицейских пацюковских манипуляций.
Но вот наступил вечер. До восьми в отделениях в маленьких предбанниках накапливаются угрюмоватые пилигримы – это родственники психбольных. Они приходят из сумерек от остановки, что прямо напротив соснового бора, они материализуются как тени, они несут свои сумочки. Это и есть незваные гости Дома, которым вообще не рад никто. Есть поверье у врачей, что родственники больных – сами носители наследственных стигматов, у них как минимум отвратительные характеры, они склочные, им нужно объяснять, как работают те или иные лекарства или почему их нет. У них в голове одна и та же идея – что в Доме их родных и близких окончательно «закалывают» или «ни черта не лечат» и лишают остатков ясного ума.
У меня есть ключ от Дома. Это простой трёхгранник, на который закрыты двери отделений. Чтобы перемещаться по больнице, он необходим. Он подходит к дверям от туалетов в поездах. Не то чтобы я этим горжусь, но всё-таки.
Я ухожу домой. Мне идти через бор. Там темно. Навстречу въезжает скорая. Кого-то привезли снова в приёмный покой.
В пищеблоке уже замочили в огромной емкости жёлтые, как янтарь, половинчатые плоды, высыпанные щебнем из мешка поварихой-силачкой. Мелкие пузырьки подымаются и пеной по краям громадного чана глядят жёлтыми крабьими глазками.
Завтра будет гороховый суп.
«И вот, когда моя пожилая мама кормила мою тетю, это было, конечно, то еще зрелище! У мамы был тремор рук, а у тети тряслась голова, – расхохоталась Наталья Николаевна, загорелая дама слегка за шестьдесят. – Так, и как это расстройство называется, доктор?»