Добро пожаловать в мир будущего! Мир, в котором побеждены болезни, войны, голод и старость, открыты более двухсот экзопланет и экспансия продолжается. Прекрасный новый мир, мир для всех. Кроме Яна. Но именно он, простой смотритель заповедника, волей случая попадает в состав Большого Жюри, которое определит дальнейший вектор развития земной цивилизации. Ждут ли нас в космосе? Ждет ли нас космос? По плечу ли он нам? Стоит ли «разгонять» мозг человека ради дальнейшего освоения Галактики? Останется ли после этого человек человеком? Эдуард Веркин исследует тему оправдания глобальных экспериментов над человечеством, феномен преодоления старости и эволюцию космических миссий, сообщая по сути научно-фантастическому тексту глубину и тревожность настоящей психологической прозы. Прозы большой, щемящей и гулкой, заставляющей вспомнить лучшие образцы советской фантастики о выборе пути к звездам сквозь мрак Вселенной.
Эдуард Николаевич Веркин
Сорока на виселице
© Веркин Э. Н., текст, 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025 Глава 1
Преткновение
Я не Одиссей.
Я не люблю публицистику, эссе, научно-популярные книги и мемуары, продукция подобного рода напоминает мне стоны, оправдания.
Год, когда никому не известный Феликс Конрад напечатал рассказ «Бабушка-удав», был удивительно удачным для литературы – на Земле и в пределах расширявшейся ойкумены опубликовали почти полторы тысячи романов, четыре тысячи восемьсот повестей, двадцать три с половиной тысячи рассказов. В тот год вышли «Вертопрах», «Гадание на рыбьих костях», «Сын грома» и «Скорость дня», «Волчий пастырь» и «Бродячая зима», у Конрада не было ни малейшего шанса остаться замеченным. Впрочем, стоит признать, что текст Ф. Конрада и не обладал практически никакими литературными достоинствами, в нем не было ни яркого запоминающегося языка, ни изящества стиля, ни захватывающего сюжета, название, которым начинающий автор снабдил свое сочинение, могло скорее отпугнуть, нежели привлечь читателя, так и случилось. Те немногочисленные отзывы, что удалось отыскать, имели иронический, если не саркастический характер. В лучшем случае «Бабушку» сравнивали с ранними (и, надо признать, не особо удачными) работами Эдварда Лира, с французским фельетоном начала двадцатого века, с фантасмагориями Лавкрафта, с обшлагами Льва Ростоцкого века двадцать второго; отмечали рыхлость и местами беспомощность текста, откровенно проваленный финал, сомнительную мораль и претенциозность. Как всякий пророк, Ф. Конрад оказался не услышан, его слабый голос потонул в насмешках, непрошеных советах и высокомерных профессиональных поучениях; никто не разглядел в неловкой, практически ученической работе тень, надвинувшуюся на будущее нашего мира.
Credo quia absurdum, я не люблю мемуары, но вынужден иметь дело преимущественно с ними. На полке, посвященной предмету моего интереса, тысячи и тысячи книг; в прошлом году искушению поддался Штайнер, его сочинение похоже на прочие и тоже представляет собой всего лишь запоздалое и, как мне видится, не совсем искреннее раскаяние. Увы.
Человек, лишенный пламени вымысла, обречен вдыхать туман оправданий.
Сейчас, по истечении значительного времени, я могу с уверенностью утверждать, что, несмотря на интерес – искренний, последовательный, порой болезненный, – синхронная физика оставалась все-таки падчерицей человеческой цивилизации. Не постылой, возможно, по-своему любимой, но падчерицей, нелепой хромоногой девчонкой, которая – и это признают ее самые горячие и последовательные противники – сумела-таки потерять хрустальную туфельку в нужном месте. Никого увлеченное человечество так не возносило и никого так не осмеивало, как синхронных физиков. Никогда ни с одной наукой не связывали таких блистающих надежд, ни одна наука не приносила столько немыслимо горьких разочарований. Пейзаж, оставленный после себя синхронными физиками, – картина проигранной битвы, потрава, мор, спорынья. Жертвы, причем жертвы буквальные, положенные синхронистами на алтарь галактической экспансии, исчисляются тысячами, если точнее, в ходе подготовки и проведения экспериментов погибло три тысячи двести сорок четыре исследователя, не исключено, что действительное количество больше. Материальные потери, по подсчетам того же Штайнера, составляют двадцатилетний совокупный ресурс ойкумены, что представить, согласитесь, трудно.
И поражение.
Штайнер, по сию пору возглавляющий Мельбурнский Институт Пространства, остроумно объявил это «неизбежной фазой январского утра», которую закономерно проходит каждая подлинная наука, однако надо признать – эра синхронной физики в ее современном виде приблизилась к концу, и мы все, кто любил ее и был причастен, скоро останемся не у дел. Человечество устало упиваться иллюзорными перспективами, неудачи были трагичны, результаты же сомнительны и порою нелепы, а после обнародования материалов по инциденту на Бенедикте стало ясно – перед Землей встали проблемы совершенно иного порядка и масштаба, вызовы настолько пугающие и обезоруживающие, что на их фоне вопросы синхронной физики кажутся практически несущественными.
На волне всеобщего скепсиса и угасания решение Мирового Совета (весьма, на мой взгляд, спорное) об обнародовании материалов по инциденту на Бенедикте неизбежно сместило фокус общественного внимания к перспективам будущего, которые, в сущности, уже начали реализовываться.