У семейной пары, живущей в провинциальном городе весьма неприятные соседи. В один прекрасный день пропадает десятилетий сын этих соседей. Что с ним случилось?
Сосед
Миша, честно говоря, не знал ни имени, ни фамилии соседа и даже ни разу не слышал его голоса. Он знал его только таким – широко шагающим, высоким дядькой с лицом истукана, с вечным, черным портфельчиком в большом кулаке, двигающимся по улице, в толпе, как ледокол – только по прямой. Одни узкие, серые брюки, одни рыжие ботинки и зимой и летом, серый шарф, толстая шея и плотно сжатый рот, не способный по видимому, открываться. Сосед. Именно так называл его Миша, потому что понятия не имел, есть ли оно у него, имя. Может, у него в паспорте стоял идентификационый номер, как у пришельца…
Никто из знакомых Михаила по дому, сколько он не допытывался, не знал о его соседях ничего. Никто, ничего. Соседи никогда не закупались в ближайшем маркете, никогда не выходили во двор на субботники, не выбирали членов правления на собраниях жильцов дома, они не сидели с детьми на качелях, их не видели с чемоданами, они никуда не ездили, не выпивали, не приглашали никого в гости, они существовали только по пути на работу или с работы домой. Только в минутный интервал пешей ходьбы от подъезда до ворот двора. Да, ещё дома, когда за дверью с криво приклеенным номером, кто то порой кричал истошным голосом. Зимой сосед ходил в черных перчатках.
Его детей, девочку и мальчика, имён которых он тоже не знал, а знала или догадывалась о них Таня, Миша видел чаще. Они, иногда вместе, иногда порознь, торопясь, бегом возвращались из школы домой, обстукивая мешками для второй обуви коленки, закрыв лица капюшонами, будто желая как можно скорее выскочить из опасного пространства улицы и юркнуть в спасительную дверь родной квартиры. Ни старший, полноватый мальчик лет десяти, ни младшая девочка не играли во дворе, не ходили в магазин за газировкой или сникерсами. Одни сплошные НЕ в этой анкете, которую заполнял для себя Миша. Старший так скоро старался проскочить в лифт, когда они встречались на площадке, что однажды ткнулся в Мишу головой и сделал две, три отчаянные попытки пробиться в заветную кабину, натыкаясь на него снова и снова, вхолостую буксуя на месте. Михаил в испуге отскочил, пропуская его вперед и сорок секунд они ехали, взаимно ощущая лёгкую неловкость. Вторая, его сестра, тихая девочка, была младше брата года на два. Она ходила в школу с бабушкой, опустив глаза в черных очках, о чем то печально размышляя.
Да, к ним приходила бабушка, вполне общительный, живой человек, которая при встрече с Мишей или Таней, если при ней были дети, говорила сразу и за себя и за них, стараясь, чтобы чужие не заметили их странного отчуждения, она пыталась вовлечь внуков в беседу, но брат и сестра прятались за ее спину, отворачивались и молчали. Они не принимали эти правила поведения, эту игру в поддавки. Хотя, может это была просто детская стеснительность? Потом, через полгода, бабушка словно ожесточились от постоянных неудач и перестала здороваться также, как и ее внуки.
Мать, светлая, худая женщина с длинным, тяжелым лицом носила бежевые вещи, возраст которых было трудно определить, плоскую обувь, платки с узлом у шеи и осенью – серый зонт. Её светлые, как вода глаза не несли никакой информации, ни тепла, ни холода, ни радости, ни злобы, они просто смотрели вперёд. Она всегда куда то молча торопилась. Михаил, коря себя за морализаторство и стойкую антипатию к соседям, все же втайне удивлялся тому, как эта пара смогла родить детей, это должно быть был некий заранее обговоренный, необходимый акт, когда партнеры, понимая и преодолевая свою естественную холодность, делают необходимое для деторождения дело. Немая никогда не держала детей за руку, руки всегда были заняты сумками или зонтом.
*****
В середине октября вдруг ужом прополз слушок, что мальчик, сын их соседей сбежал из дома.
****
