— Геш!.. Геш!.. — звала, не унималась шумная орава, и все старались так расположиться, чтоб он был в центре. Они пришли сегодня на него, готовые смотреть и слушать, а что он мог им рассказать? Им лишь про заграницу подавай, а что подашь, если и там для футболиста все то же самое, что и здесь: отель, разминка, отдых и — на автобусе на стадион. И вот пока в автобусе, глядишь в окошко — так это еще заграница, а уж как началось на поле, так сразу все забудешь. Игра, она и есть игра. А про игру им всем до лампочки. Еще про третий гол Пеле в московской встрече сборных они порассуждают, но заикнись о том, какую «штуку» залепил когда-то молодой Иван Степанович, так скосоротятся. А гол такой, что помнят до сих пор: из своей штрафной пройти с мячом через все поле, мотнуть почти что всю защиту и из вратарской ляпнуть в самый угол! Такого сольного прохода пока не числится ни за Пеле, ни за Эйсебио. Отечественная классика, заря российского футбола. С мальчишками когда приходится говорить, так те поразевают рты, а с этими…
— Ну, Геш!.. — окликнула с досадою Клавдия, показывая, что ждут его все, приготовились. — Ты что, так уж устал, голуба?
Как было бы у них все по-другому в доме, умей он быть сейчас таким, каким хотелось ей! Дурная, так бы и сказал, да эти Звонаревы и с ними все, они потом на улице не поздороваются, едва он сносится и перестанет выбегать на поле. Прилепятся к кому-нибудь другому — к Белецкому к тому же. Им, как пижонам, не футбол, а футболисты притягательны: известность, телевидение, пресса… Но не сказал — сложился в кресле, словно перочинный ножик, и, потирая лоб, не отнимал рук от страдающего нервного лица. Кругом молчали, дожидаясь, потягивали сигаретки, — и становилось по-скандальному невмоготу. Спас положение развязный Звонарев.
— Милиционер родился! — провозгласил он с громким смехом, и кто-то подхватил — пропало напряжение.
Скачков передохнул и выпрямился, слазил за платком в карман. В коридоре, близко у двери, раздался недовольный голос Софьи Казимировны. Она кому-то выговаривала:
— …Но только на минутку, слышишь?
Вбежала толстенькая свежая Маришка. На ней была пижамка, короткие штанишки, — ее укладывали спать. Она опешила сначала, остановилась, ловя ножонкой отстающий шлепанец, но вот сквозь дым узнала в кресле у окна отца. Сладко отдалось в груди Скачкова, когда Маришка прыгнула к нему с разбегу на колени и обняла, прижалась, спрятала лицо. От замаслившихся взглядов отовсюду он отводил счастливые глаза.
— Ка-кая прелесть! — пропела незнакомая худая дама и, сильно выдувая дым ноздрями, отбросила изжеванную, в губной помаде сигарету. — Ну иди, иди же ко мне, крошка!
Маришка испугалась и, отстраняясь от протянутых рук, притихла, сжалась еще больше. Скачков поморщился, загородил ребенка: еще чего! Нисколько не обидевшись, худая дама убрала руки, прикрылась пальцами и длительно, взахлеб, зевнула. Затем, помедлив, поблуждав увядшими, усталыми глазами, полезла в сумочку за сигаретой.
Вмешалась быстро и решительно Клавдия:
— Ну, нечего, нечего! — Она погнала Маришку от отца, пришлепнула для строгости. — Подумаешь, телячьи нежности! Никому это не интересно. Марина, убирайся немедленно к себе! Ты слышишь?.. Соня, забери же ее, ради бога!
Софья Казимировна, которая была все время тут за дверью, вошла и по пути подобрала потерянный ребенком шлепанец. Когда Маришку уносили, Скачков подмигнул ей и потрепал за пятку.
— Граждане!.. — не унимался Звонарев, перекрывая гвалт. — Кончайте вы… К столу! Геш, подвигайся ближе. Чего ты там? Хватай. — Он протянул Скачкову рюмку. — У меня имеется железный тост.
— Ты ж знаешь, я не пью, — негромко сказал тот, предчувствуя, что начинается волынка: да ну глоточек, да ну чуть-чуть…
— Брось, брось! — бесцеремонно, как давнишний лучший друг, настаивал Звонарев и не убирал, держал протянутую рюмку — Глоточек. Ничего не будет.
«Много ты знаешь…» Краем глаза Скачков успел заметить, как закипает Клавдия: «Да ну же, дурень! Просят же, как человека!»
— Гешка, да ты что, старик? — не отставал задетый за живое Звонарев. — Ты хоть по арифметике валяй. У тебя сколько весу? Кил восемьдесят есть? Ну вот. Разбрось-ка на кило! Тут и по грамму алкоголя не придется. Так, пар один… Бери давай, старик, не обижай компанию! Вам на банкете где-нибудь ведь разрешают пригубить?
— Отстань! — сквозь зубы тихо попросил Скачков и, подобрав ноги, нахохлился, засунул кулаки в колени. Лицо его приняло ожесточенное, тупое выражение. Как раз в такие вот моменты, он знал, и сочувствует вся эта братия Клавдии: дескать, и дуб же, хоть и… «полторы извилины»!
— Ладно, наплюй ты на него! — вмешалась Клавдия. — И вообще — чего мы? Пошли-поехали! Чего закисли все?
И, слово за слово, застолье снова зашумело: поднялся хохот после длинного, с какой-то непристойной заковыркой тоста, дым густел, а Звонарев, душа-парняга, свой в доску малый для любой компании, в закапанной рубашке, опять кричал и требовал внимания, но где уж там добиться было хоть какой-то тишины: пошло действительно, поехало!
