Анна Воробьёва, скрипачка оркестра «Колос», привыкла быть невидимкой. Ее мир – это узкая комната в общежитии на Малой Савельевской, бесконечные репетиции и ноты, что звучат в голове даже ночью. Но однажды стены её крошечной обители начинают… дышать.Теперь Анна различает то, что раньше было фоном: треск старых труб, шаги за дверью, ритм чужой жизни. Звуки становятся союзниками. Они учат слышать паузы между нотами, ловить диссонансы в музыке – и в душах тех, кто её окружает. Её игра покоряет оркестр, но чем ближе к успеху, тем громче звучит что-то за пределами партитуры. То, что не должно было вырваться наружу.Что скрывает тишина? И как далеко можно зайти, чтобы её сохранить?Психологическая драма о девушке, которая научилась слышать мир. История, где талант становится ловушкой.Сможет ли музыка заглушить то, чего лучше не слышать?
Огромная подушка вдавила Анну в ложбину между стеной и старым диваном – старым, как пожелтевший трамвайный билет в кармане пальто. Здесь, в клетушке шесть на четыре, она плакала каждый вечер. Всхлипывала, накрыв голову полуторакилограммовым мешком с перьями, изготовленным в соответствии с приказом Минздрава СССР от 15 сентября 1988 года.
Она не хотела, чтобы кто-то увидел ее оплывшее лицо и размазанный макияж. Впрочем, предосторожность была излишней. Во-первых, она жила одна. Во-вторых, в таком полумраке всё равно ничего не разглядишь.
С наступлением темноты мир и пространство сужалось до общежития на Малой Савельевской. Окно с марлевыми занавесками заменяло горизонт. Испещренные нотами обои демонстрировали, что случится с комнатой, если использовать партитуру «Лебединого озера» в качестве декора: в магазине таких не купишь.
Ритуальный плач – неизменное завершение дня, особенно после репетиций в оркестре, – прерывался одним и тем же звуком.
Тук-тук.
Привет, Воробей Воробеич.
Крылатый разбойник то стучал в стекло, то издавал тонкие трели, прыгая на карнизе. Чего хотел? Просил корм? Утешал?
Чтобы понимать язык зверей и птиц, надо стать святым. Но сначала, как положено, умереть. В свои 24 девушка предпочитала оставаться в неведении. Пусть себе чирикает! Жалко, что ли?..
Сказать по совести, воробей долгие месяцы был её единственным другом. На рынке знали, что Анна покупает бутылку кефира и два батона. Один себе, другой – птице. Кому ни расскажи, улыбаются, не даром её фамилия – Воробьёва.
Анна поднялась и шагнула к колченогому столику. Щелкнул тумблер. В свете лампы заискрились непослушные рыжие пряди. На пальцах виднелись зеленые пятна от медной проволоки, которой девушка подлатала оплетку смычка.
– Сейчас, мой хороший, потерпи.
Горсть крошек наполнила кормушку за окном, а комнату – ледяной ветер, но закрыть ставни значило вспугнуть птицу.
Девушка стащила свитер через голову, расстегнула лифчик. Руки зябко охватили выступающие ребра. Воробушек любит меня, думает, что не могу отсюда улететь, считает, будто я в западне.
А вдруг пернатый прав?
Я – музыкант, но что имею в жизни? Славу, аплодисменты, концерты… Всего этого как не было, так и нет.
Репетиции, репетиции и вновь репетиции, – вздохнула Анна, взяла с подоконника газету и в тысячный раз прочла статью. Заголовок гласил: «Оркестр „Колос“». На фотографии он – Максим: застыл в черном фраке с палочкой в руках, высокий, стройный и гордый. Дурацкая жизнь, пожаловалась она воробью, учишь партии, бреешь ноги, выходишь на сцену. Улыбка фиксируется будто на клей, худеешь, пока любое реквизитное платье не начинает сидеть на тебе как влитое. Слепнешь от прожекторов, глохнешь от громкой музыки, а потом дирижер командует: «Всем спасибо! Основной состав – завтра работаем в ДК Горького, запасные – увидимся на следующей репетиции. Во вторник, как обычно».
Трудно? Не то слово! Но это лучше, чем жизнь без музыки. В сто раз!
Словно ища утешения в воспоминаниях, отвернулась от окна. Сама не заметила, как оказалась у старого комода – единственного предмета мебели, полученного по наследству.
Щелкнула крышка шкатулки. Анна сняла с запястья самодельный браслет из мулине с красно-желтым цветком (не то розой, не то хризантемой). Следом отправились бабушкины серьги с настоящими аметистами.
Воробей Ворбеич перестал клевать батон, замер, разглядывая украшение.
Девушка едва заметно улыбнулась – и перед мысленным взором предстало веселое лицо бабушки. Всё бы отдала за её заливистый смех… Сколько огня в одном маленьком сердце! Зоя Ильинична олицетворяла жизнь. Но три года назад ушла. Закрыла глаза – и свет померк.
Иглой вонзилась мысль: а ведь сегодня никто о ней и не помнит. Только запасная оркестровая скрипачка да воробей. Маленький и голодный.
В ответ на грустные думы в животе заурчало.
Прежде чем захлопнуть шкатулку, Анна бросила на серьги последний взгляд. Аметисты всегда нравились Светке, которая тысячу раз советовала отнести их на барахолку. Заживешь, говорила! Приоденешься и станешь нормально питаться. Месяц-другой. А при бережном расходовании средств – все полгода.
Но бабушка учила, деньги – дело наживное. На том свете карманы не набьешь. Анна машинально коснулась брюк, где раньше грелись бабушкины руки. Ныне в них гуляют сквозняки. Точь-в-точь как на душе, что, казалось, промерзла насквозь. И дело не в распахнутых ставнях.
Покрытые веснушками кулачки стиснулись, ногти пронзили ладони. Катилась бы эта Светка со своими советами куда подальше!..
Ей легко рассуждать. Она – первая скрипка. La prima violenza. Такой, как Светка, расфуфыренной, с боевым макияжем а-ля Гойко Митич, обеспечено участие в премьере «Кикиморы»—симфонической поэме Лядова. Поедет с оркестром в Болгарию.
Анна рухнула на диван. Воробья как ветром сдуло. Пусть летит, трус. Захочет жрать – вернётся.
Как вышло, что единственная подруга тоже работает в «Колосе»! На репетициях сидит у самого края сцены, рядом с Максимом. Играет, близоруко согнувшись над пюпитром, и ее взгляд не встречается с моим.