Он сам зажег свет, потому что мне нипочем не отыскать бы выключатель. Туалет был чистый, большой, со стенами, выложенными необыкновенно красивой серебристой плиткой. С тремя отдельными кабинками. И с роскошным умывальником, над которым висел электрический вентилятор со странной надписью «ЗИКС!». Я наладил теплую воду и сунул голову под кран. Не только попил, но и освежился, затопив половину комнаты. Трубецкой прокомментировал:
— Гигиеничный ты человек. И это еще раз говорит о том, что Полина сделала правильный выбор. Может, зубешки почистишь?
Так, пошучивая, добрались до третьего этажа, где в полутемном коридоре встретили еще одного человека в черном, сидящего на корточках у одной из дверей. Лицо было закрыто полумаской; когда он встал, то оказался ростом под потолок. При этом весь был обмотан то ли пулеметной лентой, то ли альпинистским страховочным тросом. Да и дверь, возле которой он дежурил, была приметная: двустворчатая, выделанная затейливой резьбой, с массивной бронзовой ручкой.
— Ну? — спросил Трубецкой.
— Спит, как сурок, — доложил атлет. — Я проверил.
— Как проверил?
— Да я же заглядывал.
— Не разбудил, Толяныч?
— Да я же осторожно, на цыпочках.
— Ну что, Мишель, пошли?
— Пошли, — сказал я тоном Петрухи из замечательного фильма «Белое солнце пустыни».
— Вставай, Игнатушка! — Трубецкой потряс его за голое плечо. Сырой спал так крепко, словно репетировал смерть. На тумбочке рядом с кроватью какие-то склянки, пузырьки, рюмка, пепельница с окурками. Спальня, обставленная мягкой мебелью вкрадчивых, бледно-серых тонов, вполне в соответствии с запросами хозяина, все-таки оставляла впечатление нежилой, как бы еще не вывезенной из магазина. С мускулистой шеи Сырого свесился на подушку золотой медальон — знак Водолея.
— Игнатушка, — Трубецкой продолжал его трясти. — Божий суд проспишь, голубчик!
Наконец Сырой открыл глаза. В них не было привычной гнили, и вообще не было никакого выражения.
— Ах, это ты, Труба? — молвил с досадой. — Добрался все же? Ну и что дальше?
Трубецкой опустился в кресло, трость установил между ног.
— Дальше? Хороший вопрос. Я тоже над этим думал. Проще всего было пристрелить тебя прямо во сне. Но как-то это неблагородно, как-то примитивно, ты не находишь?
— Оставь свои шуточки для девочек, — Сырой, сморщившись, подтянулся на подушке повыше. — А этого зачем притащил? Без него не могли столковаться?
— Да нам вроде не о чем больше столковываться, Игнатушка. Вроде все уже предельно ясно.
— Что ты имеешь в виду?
— Только то, что сказал. Вставай, голубчик, вставай! Скоро рассветет, а мне еще в одно место надо успеть.
Сырой потянулся к тумбочке.
— Разреши, сигареты возьму?
— Не стоит. Там же у тебя пистолетик, верно? Любишь с пистолетиками баловаться, как урка какой-нибудь. Стыдно, Игнат!
Сырой не послушался. Распахнул створку тумбочки и сунул руку внутрь, но в ту же секунду на его кисть обрушился орехово-свинцовый набалдашник. Трубецкой, кажется, даже не пошевелился. Вторым толчком трости захлопнул тумбочку. Сырой поднес к глазам мгновенно распухшую руку. Заметил с удивлением:
— Больно!
Я решил, пора и мне обронить словечко, а то что я все как посторонний.
— У вас тут, Игнат Семенович, обстановка роскошная, но несколько неуютно. Как в комиссионке.
Сырой отреагировал на мое замечание, словно на писк заговорившего клопа.
— Надо было еще вчера тебя шлепнуть, писатель. Хорошее нельзя откладывать на потом.
— Справедливо подмечено, — поддержал Трубецкой. — Но это бы ничего не изменило. Не стоило Полинкину девочку умыкать. Вот где твоя главная ошибка. Ты же знаешь, как она к этому относится. Женщина балованная, вспыльчивая. Не рассчитал ты, голубчик.
— Дайте закурить, сволочи! — попросил Сырой. Трубецкой достал сигареты, и закурили мы все трое. Сырой изредка встряхивал правой рукой, словно сбрасывал воду с пальцев.
— Пошутили, и хватит, — сказал он. — Сейчас твоя минута, Эдька, покобенься, отведи душу. Но деньги все равно придется вернуть. Сам же понимаешь.
— Может, придется, может, нет. Ты, Игнатушка, об этом уже не узнаешь.
— Брось, это же глупо. Чего этим добьешься?
— Ты мне выбора не оставил. Вцепился, как клещ.
— У Циклопа таких клещей еще с десяток.
— Что ж, — Трубецкой вздохнул. — Придется всех передавить по очереди.
— Не надорвешься?
Трубецкой улыбнулся, и Сырой улыбнулся в ответ. Между ними пробежала искра взаимопонимания, которую я ощутил, как короткое замыкание.
— Вставай, Игнат, — поторопил Трубецкой, — действительно, хватит базланить.
— Куда спешить, — Сырой продолжал улыбаться, и от его улыбки, налившейся знакомой гнилью, у меня мурашки скользнули по коже. — Кончай здесь, если рискнешь. А лучше перестань валять ваньку, скажи, чего хочешь? Какие твои условия? Писателя отдать? Пожалуйста, забирай, не жалко. Такого говна везде полно. Только скажи, будь ласков, чего в нем Полинка нашла? У него что, член с насечкой?
— Пойдем в спортзал, Игнат.
— Ах вот оно что! Ты же чемпион. Перед этим сморчком, что ли, хочешь похвастаться? Но зачем тебе все это, Эдуард? Ночь ведь, остынь.
