И всё же… возможно, я уже успела разозлить Хайдеса? Ладно, разозлить — нет. Но я его явно задела, когда спросила о шраме на лице. Не станет ли это моим билетом в Игры? И, главное… не слишком ли мне этого хочется?
Сегодня вторник. И хотя у меня впереди ещё три дня до ответа, нет сомнений: нетерпение будет пожирать меня заживо.
Утро. Восемь часов. Я выхожу из своей комнаты, номер 109, чтобы отправиться на первую пару. Джек ещё спала и храпела, когда я прикрыла за собой дверь.
Разворачиваю карту здания и ищу аудиторию. Проблема в том, что с моим отвратительным чувством направления я даже карту читать не умею. Навигаторы? Всегда были для меня загадкой. Особенно когда требуют «пройти ещё семьсот метров». А как я должна понимать, сколько это?
Я достаю из сумки леденец, снимаю фантик и засовываю в рот, позволяя себе последнюю попытку разобраться.
Коридоры гудят от потока студентов. Я натягиваю капюшон и стараюсь не привлекать внимание. Понятия не имею, кто здесь первокурсник, как я, но, кажется, только у меня в руках карта.
Ориентируюсь по указателям.
Ошибку понимаю сразу, когда захожу в крыло, где нет ни души. Звук моих шагов по полированному полу отдаётся гулким эхом.
— Ты снова ошибаешься.
Карта выпадает из рук и кружится в воздухе, пока не падает на пол. В паре метров стоит Хайдес — всё так же прислонившийся к стене, с опущенной головой. Но на этот раз без яблока.
— Что? — тяну я, выигрывая секунды. Леденец выскальзывает изо рта, но я ловлю его вовремя.
— В этом крыле Йеля нет аудиторий, — поясняет он.
— Отлично. Прекрасно.
Я наклоняюсь за картой, а он внимательно следит за каждым моим движением.
— Ты в курсе, что карты придуманы, чтобы находить нужные аудитории? — произносит он.
Я морщусь. Не хочу, чтобы он думал, будто я тупая. Уверена, я бы без проблем обыграла его в любой игре.
— Спасибо за совет. Постараюсь извлечь пользу.
Он чуть кивает, оставаясь неподвижным. И что, у него нет других дел, кроме как шататься по университету и подпирать стены, словно страдает?
— Почему ты всё время где-то шляешься? У тебя нет занятий? — спрашиваю я.
Две серые радужки пронзают меня насквозь.
— Сегодня у меня нет пар.
— Потому что ты слишком умный и можешь позволить себе прогуливать?
Он наклоняется вперёд так, будто его пробрал смех. Но смеётся он не на самом деле.
— Потому что мои занятия начинаются через два дня.
Оу. Это был очень плохой момент для меня. Хорошо ещё, что он почти не смотрит мне в глаза. Я кашляю, пытаясь сбросить с себя неловкость.
— Ладно.
Он не двигается. Я не понимаю, хочет ли продолжить этот странный разговор или ему просто нравится стоять, прислонившись к стене.
Я делаю шаг ближе, и это тут же приковывает к себе всё его внимание. Протягиваю руку:
— Я Хейвен.
Он смотрит на мою руку так долго, что она начинает неметь.
— Можешь не говорить. Ты и так знаешь, как меня зовут.
Не знаю, зачем, но в голове снова всплывает вопрос, который крутился у меня с вечера, и слова сами срываются с губ:
— Когда я спросила про твой шрам, я тебя разозлила? Ты подумал пригласить меня в ваши игры?
Я застаю его врасплох — вижу сразу. Он смотрит на меня, губы чуть приоткрыты, лоб нахмурен.
— Нет, на самом деле нет. Не думаю, что я бы вообще пригласил тебя играть со мной.
— Почему нет?
— Потому что ты мне не мешаешь.
— А как мне тебе помешать? — допытываюсь.
Уголок его рта чуть приподнимается, он качает головой.
— Если продолжишь задавать вопросы, у тебя это быстро получится.
— Почему ты бы не пригласил меня? В чём состоят твои игры? — пытаюсь ещё раз.
Его взгляд падает на леденец в моём рту и замирает.
— Я не играю с девушками.
Я жду объяснений, но он молчит.
— Сексист?
— Если бы мои игры были боксёрскими поединками, ты бы всё ещё хотела приглашение?
— Они такие?
— Я тебе этого не скажу.
— Даже если так, я всё равно хочу, — выпаливаю.
Его это нисколько не удивляет.
— Что-то мне подсказывает, ты считаешь себя отличным играком.
Я вскидываю подбородок, изображая уверенность, которой обычно во мне нет.
— Ты понятия не имеешь, на что я способна.
Он отлипает от стены с полуухмылкой. Шрам на щеке искажается, и во мне вспыхивает глупое желание узнать, откуда он у него.
— В таком случае тебе придётся разозлить кого-то из моих братьев, чтобы это доказать.
Мы так долго смотрим друг на друга, что я забываю о леденце во рту.
— Мне сказали, что самые обидчивые из вас — ты и Афина. Значит, придётся целиться в тебя.
Что-то меняется в его лице. Я готова поклясться, что вижу там тень грусти, но он прячет её мгновенно.
— Чушь. Я не обидчивый. Просто студентам этого места нравятся стереотипы.
Теперь я заинтригована. Он косвенно раскрывает что-то о себе.
— Например? Какие стереотипы тебе приписывают?
Он фыркает, глядя поверх моего плеча.
— То, что я весь в чёрном и зовут меня Хайдес, не значит, что я какая-то злобная мрачная дивa.
Раз уж он сам упомянул, я позволяю себе пару секунд рассмотреть его одежду. Чёрный свитер, такие же брюки.
— Ты же не можешь ожидать, что люди будут ассоциировать тебя с единорогами и радугой. Тебя зовут Хайдес — как бога смерти, а не Блум из «Винкс».
