Да, как с Вайолет, — хотел бы я бросить саркастично. Но горло пересохло, и даже если бы захотел, говорить всё равно не смог бы.
Везти Хейвен к нам, в Афины, — безумие. Я знаю, чем это грозит.
— Всё ясно? — подгоняет нас Кронос, устав от нашего молчания. — Кто-то хочет возразить?
Мы по очереди шепчем: «Нет». Кронос чуть подталкивает меня в строй — и я снова оказываюсь между Гермесом и Аполлоном.
Рея начинает прощаться, как всегда: целует в щёку и берёт лицо в ладони — мягкие и холодные.
—
А мы неизменно отвечаем: — До скорого, мать.
Мы остаёмся в аудитории одни. Даже Джокс уходит с ними. Никто не говорит ни слова. Афина выходит первой, громко хлопнув дверью — её обычный драматический уход.
Мы с Гермесом, Аполлоном и Афродитой идём молча. Афродита рядом; я обнимаю её за плечи и прижимаю её голову к своей груди.
— Прости, — шепчет она.
Я смотрю сверху вниз:
— За что?
— За удары, что ты получил.
Боль возвращается. Я так переживал за то, куда свернула беседа, что она отошла на второй план. Корчу дурашливую рожу — вдруг полегчает и ей станет не так страшно.
— Не думай обо мне.
Ждём, пока она войдёт в свою комнату. Гермес на этом уходит; меня и Аполлона оставляет у двери вдвоём.
— Всё кончится плохо, — бормочет брат, руки в карманах, длинные шоколадные пряди падают на глаза.
Он прав. Даже если Хейвен выиграет — на этот раз честно, — для неё всё равно всё закончится плохо. Она проиграет, даже победив. И для неё больше нет ни трюков, ни лазеек.
Я оседаю спиной по стене и сползаю вниз. Правую скулу ломит — похоже, моё лицо превратится в один сплошной синяк.
— Почему ты не скажешь ей, что это я вмешался по твоей просьбе? — шепчет Аполлон.
Я пожимаю плечами.
— Что это ты приказал мне подняться на ринг и расфигачить тебя? Что даже когда я сидел на тебе верхом и не хотел продолжать, ты повторял: «Ещё один, Аполлон. Сильнее. Ещё удар. Давай». — Он вздыхает. — Она думает, это моя заслуга.
Правда. Как только мы вошли в зал, я буквально рванул к Аполлону и сказал, что он должен выйти на ринг и всадить в меня как можно больше. Что он, по мне, сделал поздновато.
Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза:
— А ты почему не сказал родителям, что я попросил тебя вмешаться?
Ему бы всё простили. Он бы избежал отцовского гнева.
Он отворачивается, пряча всё, что мелькнуло в янтарных зрачках:
— По той же причине, что и ты.
— Потому что я люблю тебя,
Он едва улыбается — грустно. Я втянул его в дерьмо по уши. И всё равно он отвечает:
— И я тебя люблю, брат мой.
Я не отрываю глаз от кроссовок, пока Аполлон не заходит в комнату. Он не спрашивает, почему я не поднимаюсь и не иду спать. У конца коридора, за стеклянной дверью в сад, проступает рассветный свет. Спать уже бессмысленно. Не с грузом мысли, что мне предстоит тащить Хейвен — эту чёртову упрямую занозу — в Грецию на реванш со мной.
Я бы пошёл к ней и сказал бежать. Уйти из Йеля и перевестись. Это было бы лучше. Наверное. Потому что если правда, что моя семья помешана на играх, уловках, грязной победе и веселье, то ещё больше она помешана на людях вроде нас. На тех, кто может стать как мы. На таких, как Хейвен. И я боюсь, что, поддакивая ей, как с самого начала, я слишком выставил её напоказ для моей семейки.
Я столько раз говорил ей «ты ошибаешься», что только сейчас понял: ошибался всё это время я.
Она — любопытная. Безбашенная зануда. Но если бы я правда хотел её оттолкнуть, я бы это сделал. Вместо этого я позволил ей влезть в нашу жизнь.
Я резко вскакиваю, отталкиваясь ладонями от пола, и уже шагаю в сад кампуса. Прохожу несколько метров, молясь, чтобы боковой вход ко второму общежитию открывался с улицы.
Кто-то меня услышал: ручка поддаётся, и меня впускают. Я не до конца уверен, какой у Хейвен номер, но, когда встаю перед нужной дверью — сомнений нет.
Я уже поднимаю руку, ведомый невесть каким безумным порывом. Схватить её за лицо и поцеловать? Швырнуть на кровать и сорвать с неё одежду? Заорать, что надо было держаться подальше — но что, увы, и я хорош?
Вместо этого замираю. Кулак повисает в воздухе в сантиметрах от двери.
На коврике у моих ног лежит записка. Простая. Белая гладкая бумага, сложенная пополам. Поднимаю. Хейвен постоянно лезет в мои дела — почему бы мне не ответить тем же?
В худшем случае — рифмованный высер того придурка Лиама.
Разворачиваю и перечитываю несколько раз. Морщу лоб и оглядываюсь: коридоры пусты. Тишина такая, что слышно, как бьётся моё сердце.
— Что за хрень? — выдыхаю.
Читаю снова и снова, пока не понимаю, что фразу теперь не выбить из памяти.
Я сминаю листок и прячу в карман. Мне нужен кофе и разговор с братьями. Не дело — чтобы Хейвен проснулась и обнаружила эту тупость у дверей.
