По проходу между лавками, не задевая сидящих, тихонько прошмыгнул согнутый человек в сером потрепанном плаще, капюшон приспущен, оттеняя глаза, в руке деревянный посох. Прошел он к соседнему от Ришона столу, сел, жестом позвал прислугу. Начал расспрашивать о человеке, накануне зарубившем портного и других прощелыг.
Ришон сидел, присматриваясь и прислушиваясь. Нарезанное ломтями мясо, хлеб и сыр принесла молодая, болезненного вида служанка, даже с виду измученная и несчастная.
– Спасибо, – сказал монах и дал ей серебряную монету.
Она удивилась, потом поняла это как плату вперед за грядущую ночь, но Ришон покачал головой.
– Иди, больше ничего не нужно.
С улицы вошел и остановился на пороге стражник с алым крестом на белой тунике, пошарил взглядом по таверне, потащился к своим. Огр по-прежнему разламывал пироги пополам и совал в пасть, как в неутомимо работающую камнедробилку, запивал тем же вином, что мясо и рыбу, придворной дурью не маялся, что к мясу, видите ли, красное, а к рыбе – белое.
Хозяин поставил на стойку глиняную бутылку с вином, какой-то мужик тут же выдрал пробку и жадно запрокинул над раззявленной пастью. Потом, оторвавшись от бутылки, повернулся к заказавшему это вино путнику, молодому парню, сказал громко:
– Эй, существо! Монаха уже опознали, он это не он, ну а ты кто таков?
Ришон повернулся к грубияну, пахнет ужасно, к помоям примешивается запах сажи, словно горели подметки.
– Ну… – ответил путник осторожно, – я это я. А в чем дело?
– Ладно, – проворчал мужик, – ты не мог никого зарубить, будь они даже вусмерть пьяные под столом. И так по тебе видно белоручку из хорошей семьи, от мамки сбежал?
Парень развел руками:
– Бывает, нужно менять… место.
Мужик скривил рожу.
– Ты не похож на вора, ладно, больше не допытываюсь. Заплати за меня, и в расчете.
Он развернулся, побрел с бутылью к своему столу, где ожидают приятели. Парень торопливо обратился к хозяину:
– Я плачу, сколько?
Толстяк кивнул с полным равнодушием. Ришон проследил взглядом местного, тот плюхнулся на стул недалеко от жаровни. Рядом с ним сгорбился звероподобный воин и пожирал с вертела жареную свиную ногу. Жир стекал по его запястьям, пенился в ложбинках губ, но лицо выражало хищное нетерпение насыщающегося зверя. Напротив сидел, хмуро уставившись в кружку, худощавый человек в кожаном жилете с бронзовыми наклепками. За спиной в латунных ножнах висел двуручный меч. Человек был прям, как столб, чисто выбрит, с узким носом и глубоко посаженными глазами.
За дальним столом загоготала дюжина луженых глоток, упала и разбилась сбитая локтем тарелка. Кто-то свалился с лавки, но не поднялся, так и оставшись лежать с задранными кверху ногами. По мерно вздымающейся груди было ясно – заснул. Неподвижное тело тут же перешагнул трактирщик, неся в руках несколько кружек с пивом.
Монах вздрогнул, когда перед ним опустилась на стол большая бутылка вина.
– За мой счет.
Девушка подмигнула, удалилась раньше, чем Ришон успел сказать «спасибо». Он повертел в руках бутылку, пальцы чувствуют приятный холод, словно только что из очень глубокого подвала.
– Эй, – буркнул бородач напротив, – не знаешь, что с ней делать?
Мужик, одетый в куртку из старой потертой кожи, наблюдал за ним с хмурым интересом. Монах ответил вежливо:
– Вряд ли справлюсь в одиночку. Но буду рад, если поможете.
Бородач улыбнулся, разом подобрев. Ухмыляясь во все два зуба, к ним придвинулся дед с пустым стаканом. Он был совсем старый, лицо изрезано глубокими морщинами, рот собран в жемок.
– Я Соловей, – сказал бородач. – А это Глина. Все его так зовут, потому что своего имени он не помнит. Но пьет, дай Боже нам всем, глотка луженая.
– Ришон, – представился монах.
Соловей посмотрел на него поверх наполненной до краев кружки.
– Из Стратхольма прибыл? Сразу видно, выправка… не местная.
– Да, путешествую…
Соловей осклабился:
– Я так и понял, экскурсия по деревням, смотришь, скоро ли нас снегом занесет? Да я не выясняю, здесь полно таких, кто скрывает, кто и откуда, просто хочу сказать, что еще есть время вернуться, пока дороги напрочь не замело. Несколько дней еще, и только на санях кататься. Пустоши, говорят, уже замело. Кочевники к кратерам сорвались, в пещерах будут прятаться. Ну а что им, деваться некуда. Только половина по дороге помрет.
– А что может случиться? – спросил Ришон осторожно. Соловей многословен, уже отработал свое вино.
Глина пожал плечами, сказал неразборчиво:
– Да как что… разное. И холод, и мороз, а то и стужа.
– Только холод? – спросил монах.
Соловей нахмурился:
– А что еще?
– Не знаю, – сказал Ришон быстро, – может зверье какое.
– Всю дичь уже перебили, погреба полны мяса, переживем зиму-то. Солнце ведь… оно не на совсем гаснет?
– Дай Бог, не на совсем, – сказал монах без уверенности.
Глина перекрестил грудь в истрепанной фуфайке мелкими крестиками, словно фехтовал с комаром. Соловей перекрестился размашисто и с фанатичной миной, будто в самом деле в этот момент думает о спасении души… хотя кто знает, не все же мы свинки морские.
