— Откуда же ты мог узнать, что князь Всеволод так тяжко ранен, пока не захватил его? — Вопрос прозвучал от Ольги, но Мишка успел заметить, как перед этим ей едва приметно кивнула Варвара.
Мишка взглянул на Нинею, та слегка приподняла брови, дескать — отвечай, и он повернулся к Ольге.
— Не гневайся, матушка-княгиня, но это воину пояснить просто, а вот человеку в воинском деле несведущему — долго. Прикажешь — поясню.
— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовалась Ольга. — Расскажи! Или боишься, что нашему женскому разуму сии знания недоступны окажутся? — съехидничала княгиня Туровская.
— Отчего же недоступно? В былинах сказывают, что женщины в давности не хуже мужей в воинских делах разбирались; случалось, и побеждали на поле брани. — Мишка решил, что тонкая лесть лишний раз не помешает, и добавил с должным почтением в голосе: — А самообладание княгини Агафьи, кое она в полоне проявила, сохранив достоинство и силу духа, убеждает меня, что сказы про поляниц не на пустом месте родились.
— Ну-ну, то, что язык у тебя подвешен, мы уже поняли. Сказывай дальше! — хмыкнула Агафья, хотя Мишка видел: комплимент Мономаховна оценила.
— Само то, что князь Городненский — а его дружину мы сразу по расцветке щитов опознали — остановился с малой силой в том месте, сказало мне, что он в затруднительном положении, — начал Мишка. — Коли просто шла речь о том, чтобы стан устроить, то встали бы где угодно, но только не там. Ибо переправа та в округе единственная, кто бы ни пошел — ее не минует, а в военное время любая воинская сила — прежде всего угроза. Засаду же так не устраивают, так что воины именно к обороне и смертному бою готовились, при этом вовсе не думая о путях для отступления. То есть готовы были там стоять до последнего и умереть, если сила придет большая и отбиться не получится. Вынудили же мы их сдаться, только пообещав помощь князю. Что же до верных княжеских слуг, которые в том бою пали, то такова судьба и предназначение воина, и высшая награда ему — отдать жизнь в бою за князя, которому служат. Они на моем месте рассудили бы так же.
— Почему сам с князем не говорил о награде, а дядька твой? — вступила и Агафья.
— Невместно с князя награду брать за то, что и так обязаны сделать были, но и невместно, чтобы князя обязанным сочли.
— Ловок, — одобрительно хмыкнула Агафья. — Глянулся ты князю. Думает, может, Евдокию за тебя сосватать.
На этот раз Мишка не успел и рта раскрыть: опять вмешалась Нинея.
— Что же, девица уже сейчас хороша, а вскорости совсем красавицей станет, — улыбнулась она, снова оборачиваясь доброй бабушкой. — Но про то не с ним, а с дедом его вначале говорить надобно. Добрая жена моему воеводе будет, коли все сладится. А тебя за доблесть воинскую и мудрость проявленную хвалю! И воевал славно, и науку мою хорошо усвоил, — поощрительно кивнула она Мишке напоследок.
На этой светлой ноте аудиенция, собственно, закончилась: Агафья с Ольгой засобирались домой, в княжий терем, и Мишка отправился к своим опричникам, чувствуя себя, словно Хома Брут после ночной прогулки под седлом панночки. Во всяком случае, очень хотелось умыться и сменить рубаху.
На выход его провожала другая черница — не настолько отрешенная от мира, как первая. И глазами на Мишку косила с таким любопытством, что он боялся — того и гляди споткнется и нос обо что-нибудь расшибет. Да и по возрасту немногим его старше — хорошо, если семнадцать лет исполнилось. Вот у нее-то Мишка и спросил по дороге.
— А давно ли у вас боярыня Гредислава обретается?
Его провожатая вначале огляделась вокруг, будто боялась, что ее услышат (хотя как знать, может, ей и не положено было вовсе с ним разговаривать, но удержаться не смогла), и только после этого ответила:
— А она и не у нас вовсе. Она при матушке-настоятельнице состоит. Может, уговорит ее матушка постриг принять…
— А что, уговаривает? — Мишке едва удалось сохранить на лице серьезное выражение. Если Нинея пострижется в монахини, то придется Иллариону вместе с епископом в волхвы подаваться. А Аристарху с Корнеем обрезание сделать и кипу с пейсами примерять.
