В этот момент будущее и показало свои клыки. Из-за недалекой рощи неожиданно выскочило несколько странных летательных аппаратов. На каждой из похожих на автожир-переросток, что-то вроде кабины от виденного Гансом американского Дугласа с приклепанным к ней длинным хвостом, машине висело по несколько странных трубчатых устройств, почему-то напомнивших Гансу о 'небельверферах'. И как он понял в следующую секунду, не зря напомнивших. Аппараты зависли. На концах труб вдруг вспухли клубы дыма. Офицеры упали за бронированный борт подбитого бронетранспортера, с ужасом наблюдая, как взрываются одна за другой пытающиеся съехать с дороги самоходки. Уничтожив бронетехнику, аппараты развернулись практически на месте и открыли огонь по залегшим пехотинцам из пушек и пулеметов. Несколько очередей попали прямо в построенную колонну пленных, разбросали в сторону не успевших залечь охранников. Уцелевшие поляки, воспользовавшись гибелью охраны, бросились врассыпную. Залегшие эсэсовцы открыли по ним огонь. Некоторые из бегущих сразу упали, но остальные продолжали зигзагами мчаться в сторону спасительного леса. Нойнер увидел, как Куно и еще один эсэсман, имени которого он вспомнить почему-то никак не мог, установили пулемет на колесе подбитой машины. Длинная очередь задела один из автожиров-переростков. Он как-то странно завилял, задымил и начал падать куда-то за рощу. Остальные резко разлетелись в сторону и быстро скрылись за горизонтом. Офицеры, ругаясь, вскочили и устремились к своим солдатам и горящим штугам…
– Идут, – прервал размышления Ганса радист. Действительно, по траншее к командному пункту двигалась группа пехотинцев во главе с гауптманом. Поздоровавшийся с Гансом, гауптманн удивленно посмотрел на собравшихся неподалеку от КП эсэсманов.
– Это вся ваша рота?
– Да, херр гауптман. Все что осталось за три дня. Учтите, что поляки не любят пехотных атак и рукопашного боя. Они обстреливают позиции дальнобойной артиллерией, бомбят с реактивных самолетов, утюжат боевыми геликоптерами, бьющими по вам тучами ракетных снарядов. В атаку же идут под прикрытием легких бронированных машин с автоматическими пушками и тяжелых танков. Если первые еще можно уничтожить, то вторые малоуязвимы – поражаются только в борт, и то артиллерийским огнем. Зато если вам удастся сойтись вплотную, им даже их автоматические карабины не помогут. Слабоваты они в коленках, камрад. Учтите.
– Благодарю. Надеюсь, нам не придется воспользоваться вашими советами. Говорят, идут переговоры. Поэтому вас и отводят с передовой – вашу дивизию называют, – капитан поморщился, но продолжил, – военными преступниками.
– Да неужели, – ничуть не удивился Нойнер. – Спасибо, херр гауптман, нам об этом уже давно известно.
– А о том, что вашего командира требуют выдать англичанам, а многих из вас – евреям, вы еще не слышали? Учтите, это не слухи, у меня знакомый в аппарате гауляйтера, я вчера с ним разговаривал.
– Спасибо, херр гауптманн, буду знать, – теперь Ганс понял, чем был расстроен Кнохляйн. Надо же – военные преступники. И не боится же капитан 'быкоообразных' заявлять такое ему прямо в лицо. Поистине, мир перевернулся. Verdammte Scheisse!
Ходи Кенджаев, дежурный по управлению, позевывая, бил мух. Их много слетелось на сладкий запах арбуза, только что съеденного личным составом отдела. Работы не было. Таджикистан есть Таджикистан. Проходят годы и века, в долинах возникают и рушатся великие державы, строятся города, приходят новые народы… А в горах Согдианы всё остается так же, как и при Искандере Зулькарнайне. Пробили новую дорогу вдоль Зеравшана. Кое-где даже асфальт положили. Впрочем, это событие только для вездесущих мальчишек. Мало ли в горах дорог?! А асфальт… Вчера не было, сегодня есть, завтра опять не будет. Прогнали баев. Сделали колхоз. Разве это важно?Раньше возили урожай баю. Сейчас – на сборный пункт. Завтра опять повезут баю. Сарай-то один и тот же…
Горы вечны и неторопливы, как таджикские аксакалы. А горцы спокойны и флегматичны, словно горы…
Товарищ Молотов сказал по радио, что Советский Союз перенесли в будущее, и что война с немцами отменилась. Перенесли так перенесли. Горы переживут и двадцать первый век, как пережили девятнадцатый и половину двадцатого. И сотни веков до этого. Горы вечны. И пока они стоят, таджики будут жить по законам предков.
Старший сержант Ходи Кенджаев был философом. Правда, он и слова такого не знал. Но разве это имеет хоть какое-нибудь значение… Философ – такой человек, который, даже занимаясь каким-либо делом, размышляет о возвышенном. Например, руки бьют мух, а в голове думы о судьбе таджикского народа. От обоих занятий сержанта отвлек скрип открывающейся двери.
– Салам алейкум, уважаемые!
– Ваалейкум ассалам, ата, – ответил Ходи, – присаживайтесь к нашему дастархану, – и мотнул головой младшему сержанту Хамзалиеву.
