21 июня 1897 г. в московском ресторане «Славянский базар» встретились к тому времени едва знакомые Константин Сергеевич Станиславский (1863-1938) и Владимир Иванович Немирович-Данченко (1858-1943). Их разговор начался в 2 часа дня, а закончился через 18 часов в имении Станиславского Любимовке. Немирович-Данченко так описывал эту встречу: «Точно он <Станиславский. – В. Л.>ждал, что вот придет, наконец, к нему такой человек, как я, и скажет все слова, какие он сам давно уже имел наготове... Не было ни одного места в старом театре, на какое мы оба не обрушились бы с критикой беспощадной... Не было ни одной части во всем сложном театральном организме, для которой у нас не оказалось бы готового положительного плана – реформы, реорганизации или даже полной революции... Наши программы или сливались, или дополняли одна другую... Вся наша беседа заключалась в том, что мы определяли, договаривались и утверждали новые законы театра, и уж только из этих новых законов вырисовывались наши роли в нем». Немирович-Данченко отмечал, что потом на практике инициаторы проекта столкнулись с массой неожиданностей: «И это было очень хорошо, что мы не все знали и не все предвидели. Потому что если бы все предвидели, то, пожалуй, не решились бы на это дело». Особенность этого проекта, в отличие от множества замыслов, возникающих у деятелей культуры, состояла в том, что изначально это был деловой проект, в котором основные вопросы решались как вопросы организационные и финансовые. Немирович-Данченко писал: «Крупнейшими кусками организации были: репертуар, бюджет и, – самое важное и самое интересное, – порядок репетиций и приготовление спектакля... А когда актеры Художественного театра станут пайщиками дела, т. е. полными хозяевами его, вложат в него свои заработки и свои жалования, тогда вы увидите, как они научатся ценить свои художественные задачи»6.
В этом описании обозначены важнейшие параметры решений концептуального характера. Московский художественный театр (позже МХАТ) стал гордостью культуры России, он повлиял на реформу всего театрального дела и в нашей стране, и во многих других странах мира. Он изменил в театре положение актера и режиссера, он изменил и положение зрителя (медленно гаснущий в зале свет и запрет на вход в зрительный зал после третьего звонка – мхатовские инновации). Для нас же интересно в приведенных воспоминаниях увидеть пути концептуализации замысла: он не начинается серией отработанных формулировок, а приходит к ним.
Аналог диалогового разворачивания замысла проекта дает бытовой разговор в научном сообществе. Особенность научных сообществ состоит в том, что, даже затевая разговор на обыденные темы, ученые сбиваются на профессиональное обсуждение актуальных исследовательских тем. Так проясняются многие замыслы, несознаваемые еще их авторами.
Но нередко не важен диалог: достаточно того, чтобы нас внимательно выслушали. Излагая свой замысел заинтересованному слушателю, мы сами придадим ему более внятную форму.
