Отчего мне так страшно, так спутаны мысли?
Ничего нет в прошедшем и нет впереди.
День уходит, прожитый без цели и смысла.
Всё что помню: …гранит, Летний сад, и дожди.
Было холодно, ночь, вдалеке над рекою
мост застыл силуэтом, затихли шаги.
А ведь где-то бывает отрада покоя,
но не здесь, не сейчас, и под небом другим.
Слушай, – ночь пронеслась и пропала Россия.
Дождь сломал георгины, а дом разорен.
Что осталось: Париж, русский борщ, ностальгия
и уходят мечты. Навсегда. День за днем.
Есть грустные стихи, похожие на тень
забытых сказок, что читал когда-то;
на сон таинственный, возникший в хмурый день
о юности, куда уж нет возврата.
Есть светлые стихи, похожие на дым,
что брат не людям, а ветрам холодным.
Они звучат под небом близким и родным
по милости творца, – ему покорны.
И есть заветная любовь к таким стихам,
которые нам счастье тихо дарят.
Пусть сердце бродит отуманенное там,
пока года нас молча не состарят.
Поздний вечер. Засыпаю.
В доме бродит тишина.
Снова "Четки" я читаю:
"…Там, под небом я одна."
И как будто сзади шорох,
Чьи-то легкие шаги.
Может ветер шепчет в шторах,
Может встреча позади?
Словно эту книгу кто-то
Захотел перечитать.
"…Помню древние ворота"
Как тебя мне не узнать!
Твои стихи – оазис голубой
для путника, бредущего в пустыне.
Какое счастье – встретиться с тобой
в твоем саду на ледяной вершине.
Они так часто для меня пример:
изысканный, загадочный и странный.
Во власти прошлых, призрачных химер
проходят дни с улыбкою туманной.
И миг забвенья длится без конца:
пока хохочут струны, пляшут тени,-
как брызги слез с печального лица,
как беспокойный рой живых видений.
И прежнее, где жил с тревогой я,
к которому теперь уж нет возврата,
теперь так далеко, как та земля,
к которой долго плыл Колумб когда-то.
Сейчас с тобой, Веня, отпразднуем праздник,
но только бы в наши дела не вмешался
насмешливый, строгий читатель – проказник,
что творчеством нашим так долго питался.
Я нищий, слепец, я брожу по дорогам
в стране попрошаек, мышей и помоек.
Но верю: с тобой мы здесь встретимся с Богом
и ноги ему мы слезами омоем.
Мы тронем руками далекое эхо,
найдем тайный ход к неизвестной вселенной,
споем и попляшем… Вот будет потехой –
расстаться с Землей нашей, грешной и бренной.
Какое везенье, что я тебя встретил!
Но только тот праздник убил кто-то третий.
Остались на память лишь горечь и пепел,
да краски стихов твоих – горстка соцветий.
Александр Блок
1.
Из тьмы веков, стоящих за спиною,
окутанный в мистический туман,
выходит Блок, чтоб рядом встать со мною,
постигнув боль моих душевных ран.
Строг, молчалив, как был еще при жизни,
задумчив, замкнут, в том же сюртуке.
Что хочет он найти в своей отчизне?
Что видит там, в забытом далеке?
Он знал, что годы вихрем отбушуют
и станет мир весь из машин и войн.
Душа опять проводит дни впустую,
как принято в России испокон.
Он чувствовал, какие дни настанут:
"Земные силы оскудеют вдруг"…
И мглой свинцовой небосвод затянут.
И выпал меч из ослабевших рук.
Молчит, молчит загадочно и странно,
а я не вижу, что скрывает мрак.
Так что же ждет нас в синеве туманной,
какой незримо ты подашь мне знак?
Тут он сказал негромко, что – "мгновенья
пройдут и канут в темные века.
И мы увидим новые виденья.
Но будет с нами старая тоска".
2.
Я беспечно со всеми по жизни шагал,
был такой же, как люди вокруг.
Ты единственный был для меня идеал,-
мой учитель и преданный друг.
Ты однажды сказал: помни – время придёт,
страх и гнев воцарятся в сердцах.
Будет бедность, работа всю ночь напролёт,
отблеск горя в уставших глазах.
Я смеялся, не верил, не слышал тебя,
что там жалобный ветер наплёл…
И себя не жалея, и юность губя,
лишь закусками баловал стол.
Час пришел – с гулом рухнул ослабленный строй,
не доживший до светлой зари.
И в туман лживых слов повели за собой
те, кто чёрен как ночь, был внутри.
Кто кричал, кто смеялся, кто плакал навзрыд,
кто-то дрогнул и сдался легко.
Были те, кто забыли про совесть и стыд
и взлетели, увы, высоко.
Только были напрасны усилия те,
все попытки покинуть тюрьму.
И пришел новый бог, – на зеленом холсте,
поклоняться все стали ему.
Тут я вспомнил тебя и вернулся опять
к нашей дружбе, забытой давно.
Надоело бояться и нет, что терять.
Всё сгорело и в поле темно.
Ты опять повторил мне: терпи и молчи.
Всё свершится в положенный срок.
Вот тогда мне от рая достались ключи
и я запер железный замок.
Хочу сказать тебе, блистательный Бодлер:
– я очень грешен, господи прости.
Ты, заклинатель женщин, ужасов, химер
уже забыт, (но не совсем, почти)…
Да, мир уже не тот, ничтожные сердца
понять не могут этот страстный пыл.
Познавши женщину с восторгом, до конца,
ты сам в любви с душою женской был.
Твой дух, блуждающий в разрушенных мирах,
в груди с огнем и яростью без сил,
внушал читателю один лишь темный страх.
Вот почему тебя он позабыл.
