— Легко, значит, досталась победа.
— Легко.
Рука Серго скользнула по столу, сжалась в кулак.
— Опасная самоуверенность! Раз наше — значит, лучше, раз наше — значит, больше и сильнее. Откуда берется это высокомерие?
Неожиданно для Тухачевского спросил:
— Слышал, что произошло с танком «сто одиннадцать»?
— Хотел бы знать подробности.
Серго повторил основные положения докладной записки Кошкина, сказал о мнениях танкостроителей и военных специалистов. Не скрыл своих колебаний между позициями сторонников Кошкина, которые считали, что танк бесперспективен, и теми, кто защищал «сто одиннадцатый».
— А вы, Михаил Николаевич?
— Машину бы посмотреть да поговорить с Кошкиным. Мне кажется, его сторонники ближе к истине, чем опровергатели. А конструктор проявил отвагу, рискнув отказаться от одобренной и почти готовой машины.
— Вот где сидит его отважность! — звучно хлопнул себя по затылку Серго. — В Испанию бы этот танк, не горели бы там наши люди. ЦК собирался обсудить, можно ли, нужно ли послать туда экспериментальные машины. А этот Кошкин!..
Тухачевский понимал: раздраженность Серго вызвана не только и не столько докладной запиской Кошкина. Происходили события куда тревожней. Сложности последних месяцев, вспышки подозрительности к работникам Наркомтяжпрома, которым Серго верил, были главной причиной его взвинченности. А тут еще провал «сто одиннадцатого»…
— Допустим, танк в армию не пойдет, — сказал Тухачевский. — Разве это зачеркивает работу конструкторов? «Сто одиннадцатый» сыграл свою роль, доказал, что противоснарядиая броня может стоять и будет стоять на будущих танках. Спасибо за это ленинградцам, а тем более Кошкину. И еще спасибо ему за то, что открыл нам глаза на слабость танка.
Тухачевский подошел к стене, нашел на карте Ростов-на-Дону.
— Помните приезд на Южный фронт представителя центра и вашу схватку с ним по поводу резервов? Вы добились приказа о переброске нам еще двух дивизий, а потом сами от них отказались.
— Не уловлю связи, — приблизился к карте Серго. — Мы решили ускорить наступление, выступить на неделю раньше, не ожидая резервов, выиграть на внезапности, которую Деникин не ждал. Это была тактика боя.
— А здесь мы имеем, пожалуй, дело с конструкторской стратегией. Но речь не об этом. Там и здесь я вижу мужество признать свои ошибки и вовремя их исправить. На подобный риск с танком и с собственной судьбой может пойти человек цельный, самозабвенный. Вы тогда предложили отвергнуть разработанный военным советом и утвержденный высшими инстанциями план наступления крупными силами. Выиграло дело? Безусловно. Решение Кошкина чем-то напоминает ваше, Григорий Константинович.
Серго встретил машину во дворе. Кошкин взглянул на наркома и повеселел. За те два месяца, что минули после разговора о беде в Испании, лицо Серго вроде бы посвежело, движения снова стали порывисто-легки. Он шутил, радовался солнечному дню и приезду Кошкина.
— Здравствуй, Михаил Ильич, здравствуй! Волчок, наверное, не дал тебе позавтракать, значит, в чьем-то желудке свадьба, а в твоем нет и помолвки… Идем, моим хозяюшкам уже не терпится показать свое искусство! — И шумно, так, что на втором этаже слышно стало, ввел гостя в дом.
Впустив его впереди себя в столовую, торжественно объявил:
— Михаил Ильич Кошкин. Прошу любить и жаловать!
И, знакомя конструктора с семьей, по доброму грузинскому обычаю, представил сначала старшей — старушке-кабардинке, ставшей равноправным членом семьи Орджоникидзе:
— Лаврентьевна. Сердечнейший человек. Кого полюбит — закормит. А любит она каждого, кто переступит наш порог.
С той же ласковой шутливостью познакомил с Зинаидой Гавриловной и Этери.
— Украшение дома — ребенок, украшение стола — гость. — И усадил Михаила Ильича между собой и черноглазой дочерью.
Во время завтрака Серго похваливал Лаврентьевну за сочувствие к нему — жертве строжайшей диеты, навязанной медиками и Зинаидой Гавриловной.
— Никто, кроме Лаврентьевны, меня не жалеет. Прошу сациви — куриного студня, а Зина твердит: тебе вредно, и лобио — фасоль с орехами — вредно. А Лаврентьевна тайком подкладывает мне. Пусть здравствует еще сто лет моя Лаврентьевна!
После завтрака Серго пригласил Михаила Ильича сыграть в бильярд.
— Не терпится под столом посидеть? — засмеялась Зинаида Гавриловна. — Придумал: проигравший — под стол, а так как почти всем проигрывает, то непрерывно, там и сидит… Уж вы пощадите его, Михаил Ильич!
— Никудышный партнер — это верно, — рассмеялся и Серго, — но все-таки попытаюсь одолеть — у меня сегодня боевое настроение.
— А я и не помню, когда кий в руки брал, — признался Кошкин, когда они вошли в бильярдную.
— Человек танки строит, а прикидывается неумельцем.
И, засучив рукава, Серго потуже завязал синий шнур с кистями, перепоясавший чесучовую навыпуск рубаху.
— Ставь шары и разбивай! Может, подставишь на счастье мне.
Кошкин ударил — три шара оказались напротив луз.
— Начинаю атаку. Держись!
Два шара один за другим угодили в лузы. Видимо, такого давно не бывало у Серго — он возликовал:
— Ого! Фортуна! Ты хороший человек, Михаил Кошкин.
