— Я ничего не скажу о движителе. Будем думать, выберем лучший вариант. Что же касается заказчика, то мне припомнилось замечание товарища Орджоникидзе в беседе с конструкторами. Он призывал не идти на поводу у людей, которые сжились с хорошо освоенной, но стареющей техникой. Вы, говорил нарком, как хороший портной, должны предложить свой фасон заказчику, и надо, чтобы фасон этот был самый совершенный, добротный, надежный. Тогда главный заказчик, народ, будет вами доволен.
— Наш заказчик не тот, о котором говорил Серго Орджоникидзе! — поднялся Степарь. — Он беседовал, я знаю, с конструкторами гражданских машин. А наш заказчик — Наркомат обороны! И ему нужны реальные, в металле, на ходу, танки. Интересно, сколько людей вы намерены оторвать от производства в группу перспективы?
— Более двадцати человек.
— Наиболее одаренных, конечно?
— И смелых, рисковых, отчаянно рисковых. Но только добровольцев! Пока попросились в группу четверо.
— Нет же штатов группы! Нет места для работы!
— Если это волнует вас, могу сообщить: с завтрашнего дня конструкторы начинают работать в моей комнате. Вскоре и весь этаж нового здания будет в распоряжении группы перспективы. А штаты — моя забота…
Степарь насупился, медленно опустился на стул. Конструкторы молчали, и он чувствовал: Кошкин заинтересовал их. Поерзал на месте, не удержался:
— Отдал вам с производства Вирозуба, а больше никого не отпущу!
Остап Вирозуб вскочил. Кряжистый, краснощекий, в льняной рубахе с украинской вышивкой, он широко расставил ноги и прищурил на Степаря насмешливые глаза:
— Так я ж у тэбэ в пуповыни сыдив, ты т зи мною маявся, бидолаха. Мабуть, свичку матэри божий поставыш, що вид мэнэ збавывся…
Хохот — точно камни со скал. И смех этот разрушил напряжение, очистил людей от чего-то мелкого, недоброго, что могло вот-вот разъединить их.
Смеялся и Степарь.
Лишь Петр Васильев не смеялся. Ему казалось, что он своим вопросом о судьбе «бетушек» чуть не поссорил главного конструктора и начальника производства. Люди уже стали расходиться, а он забился в угол и стоял там, пока его не нашел Вирозуб.
— Чого тут вытягнувся, як дзвиныця? Ходим до головного. Я з ным балакав, пообицяв узяты. Мыхайло Ильич гарный чоловик, не забув — кажэ: я цёго парубка у Цыганова бачыв. Ходим. — И потащил Васильева к Кошкину.
Незадолго перед демобилизацией Петра Васильева в мастерскую механизированной бригады неожиданно пришел Кошкин. Представился. Сказал, что давно хотелось ему познакомиться с человеком, о котором слышал еще в Москве от Серго Орджоникидзе.
Жора забеспокоился, как бы Цыганов не нагрубил Кошкину, но этого не случилось. Они разговорились, и Кошкин ненавязчиво, осторожно спросил, почему Николай Федорович месяцами не показывается на заводе, что его обидело и нельзя ли восстановить добрые отношения между изобретателями-танкистами и танкостроителями.
Цыганов не стал ворошить старое, может быть, потому, что слышал о Кошкине много хорошего на военном ремонтном заводе и от комбрига.
Получаса не прошло, и Цыганов снял брезент с танка, которого никому из гражданских не показывал.
Такой машины Кошкин еще не видел.
Двадцать с лишним лет, от первого боя английских танков с немецкой пехотой и артиллерией на реке Сомме до сего дня, борта корпусов имели вертикальные листы. А эти! Главные, верхние листы бортов опускались с большими углами наклона, расширяя бока машины до продольных полок над катками. Ниже броневые листы свешивались, закрывая наполовину катки.
В первые минуты Кошкина поразили очертания машины. Облик ее напоминал конструктору тот снежный, обтекаемый холм на даче у Серго, который в сумерках показался похожим на танк небывалой формы. Но тот был застывший, неподвижный, в этом же вот-вот забьется сердце: включи мотор — и оживет машина, и полетит птицей. А главное — он не боится огня винтовок и пулеметов. Вон сколько царапин от пуль, а сквозных пробоин ни одной — срикошетили, значит.
Кошкин ощупал пулевые бороздки в броне, спросил, как возникла мысль применить наклонные листы и насколько повысилась бронестойкость по сравнению с серийным БТ.
— Почти в полтора раза! — отчеканил Жора. — Если найти оптимальный вариант наклона, то и вмятин глубоких, наверно, не будет.
В тот день кончилось затворничество Цыганова. Как он ни петушился, без дружбы с танкостроителями чувствовал себя бессильным, особенно когда приходилось производить расчеты.
Внимание, отзывчивая доброжелательность главного конструктора, уважение к труду изобретателей-танкистов покорили Цыганова; он понял, что должен учиться у одаренных людей, знающих больше его, имеющих больший опыт. И он обрадовался, что может наконец рассказать специалисту о своих тревогах и сомнениях.
— Танк на днях застрял, хотя не такая уж топь была, чтоб завязнуть. Отчего бы это?
— Предполагаю, Николай Федорович, добавочный вес причина. И у меня такое случалось на «сто одиннадцатом». У того была утяжеленная броня, у вас — редукторы. Сколько их?
— На три колесные пары.
— Вот видите! Увеличенный вес приковывает танк, особенно в трясинах.
