— Собаку возьмите с собой, да смотрите, чтобы она не залаяла.
Могучему Степану Удодову и Адаму Белевичу приказал находиться рядом с ним, у станкового пулемета.
Через минуту Наташа высунулась из-за брезента, спросила робко:
— Может, мне можно остаться с вами?
— Марш в пещеру! — сердито зашипел Андрей.
Все разместились по своим местам, до предела напрягая зрение и слух. В горах стояла тишина. Только клацали два молотка — двое вражеских альпинистов методично вбивали в крутой склон скалы массивные крючья. Следом за ними из-за уступа стала выходить цепочкой группа автоматчиков. Всего десятка полтора. В бинокль Андрей отлично видел их кепи с длинными козырьками, лоснящиеся от мази лица, темные светозащитные очки.
Он вынул из надколенного кармана шаровар ракетницу, положил рядом. Как это уже бывало с ним в боях под Ростовом, почувствовал странную отрешенность от всего, кроме зримых врагов. Ему казалось, что на свете есть только они, эти полтора десятка гитлеровских солдат, и он, который должен во что бы то ни стало остановить их, убить, потому что, если он не убьет их, они обязательно убьют его. Ему представлялось, что они и он намертво связаны крепчайшим стальным тросом, который все укорачивался, и, чтобы уцелеть, надо не пропустить того единственного мига, когда этот проклятый трос должна разорвать смерть — их смерть! А упустишь миг — будешь мертв сам…
Немцы шагали один вслед другому, с интервалом в два-три метра. Каждый держался левой рукой за страховочную веревку, а правой сжимал автомат. Двое передних продолжали стучать молотками.
Андрей отметил про себя, что веревка, которую они натягивали, была яркого оранжевого цвета и резко выделялась на белом снегу. Запасные мотки такой же оранжевой веревки висели на широких поясах «эдельвейсов», рядом с ледорубами. В комплект снаряжения каждого стрелка входил даже термос. «Все предусмотрели, завоеватели», — зло подумал Андрей.
А «эдельвейсы» уже миновали расселину, в которой притаились Кобиашвили и Ежевикин. В напряженной тишине Андрей отчетливо услышал шуршание и поскрипывание ботинок шагавших по тропе солдат. «Еще немного!.. Еще потерпи!.. — удерживал он самого себя, лихорадочно отсчитывая секунды. — Надо досчитать до десяти… раз… два… три… четыре…»
До «эдельвейсов» осталось не больше пятидесяти шагов, когда он поднял ракетницу и, продолжая еще считать, нажал спусковой крючок. Зеленая ракета прочертила небо и, описав дугу, упала за зубчатой вершиной скалы. Немцы остановились, замерли. И в это мгновение, почти одновременно, расстреливая их из четырех пулеметов, начали бой Кобиашвили с Ежевикиным, Василь Олива, Тагиев и Степан Удодов. Длинные очереди пронзали «эдельвейсов» с двух сторон. Они сбились в кучу. Трое, выпустив из рук страховочную веревку, не удержались на скользкой тропе, с диким криком сорвались в пропасть. Остальные кинулись обратно, к спасительному повороту тропы, но пулемет Кобиашвили косил их с близкого расстояния. Из-за поворота, прикрывая отход, захлопали минометы.
В горах перекатами грохотало громоподобное эхо. Со скал срывались сыпучие снежные лавины. А минометная стрельба все усиливалась. Немцы вели теперь прицельный огонь по каменной гряде, за которой располагалось боевое охранение во главе с Сергеем Синицыным. Андрей видел, как ткнулся лицом в снег Сеид Тагиев.
— Гура-ам! Бей по минометчикам! — закричал Андрей. — Слышишь? По минометчикам бей, заткни им глотку!
Кобиашвили услышал его, дал несколько очередей по скальному уступу. Минометы смолкли, но через пять-шесть минут возобновили стрельбу, на этот раз бесприцельную. Мины рвались где-то на дне ущелья. На тропе кричал, барахтаясь в снегу, раненый немец. Бой постепенно утихал.
К Андрею, отдуваясь и тяжело дыша, подполз потный, расхристанный Степан Удодов, проговорил удовлетворенно:
— Дали мы им дрозда, товарищ лейтенант, теперь не скоро полезут…
Синицын и Олива приволокли убитого Тагиева, положили у входа в пещеру.
— Еще есть потери? — скосив глаза на мертвого, спросил Андрей.
— Лешка-радист ранен в левое плечо, а меня в бок черканул осколок, — доложил Василь Олива, слизывая с ладони снег…
Шли часы, уже не было слышно выстрелов, уже давно Синицын с Оливой помогли доползти до пещеры Леше, уже вернулись из расселины невредимыми Гурам Кобиашвили и Егор Иванович Ежевикин, уже рядом со снежной могилой Цыпленка выросла такая же снежная могила Сеида Тагиева, а несчастный немец все кричал на затоптанной, залитой кровью тропе. Его слабеющий крик то переходил в истошный вой, то перемежался жалобным детским плачем, то становился вдруг похожим на последние стоны умирающего.
— Что ж они, черти, не подберут своего раненого? — морщась от собственной и этой, чужой боли, с недоумением спросил Василь Олива.
— Боятся, потому и не подбирают, — отозвался Удодов.
— Тебе, Гурам, надо было добить его, чтоб человек не мучился, — сказал кто-то.
Кобиашвили вспыхнул:
— Как это добить? Ты что, с ума сошел? Или ты не советский человек? Советские люди не добивают раненых.
