Леша начал рассказывать об одном из своих плаваний, когда ледоколу «Сибиряков» было приказано провести в порт назначения затертый льдом караван судов. Рассказывая, Леша так увлекся, что Кобиашвили, взглянув на светящийся циферблат своих часов, вынужден был прервать его:
— Слушай, ты, вольный сын эфира! До Нового года остается ровно пятнадцать минут, так что выключай свой громкоговоритель…
Все в пещере задвигались, забренчали кружками, набирая из большого немецкого термоса холодную, с ледяными иглами воду. Рачительный Егор Иванович добавил в кружки по пятьдесят граммов спирта. Каждую порцию он отмерял найденным в немецком ранце серебряным стаканчиком.
— Эх, елку бы сюда! — мечтательно обронил Синицын.
— Хоть бы махонькую какую зеленую веточку — и то б душа оттаяла, — прогудел своим баском Удодов.
— Будет у нас, хлопцы, зеленая веточка, — пообещал Андрей. — Таша, достань из моего рюкзака тетрадь, которую ты в Дятловской мне подарила перед моим уходом на фронт.
Он взял из рук Наташи тетрадь в клеенчатом переплете, раскрыл ее, осторожно положил рядом со светильником. На белом прямоугольнике бумаги все увидели сухой, но не утративший своей зеленой окраски лист яблони.
Андрей долго смотрел на него, и неуловимые тени пробегали по его лицу. Перед его мысленным взором вновь зазеленел сад над рекой. Побеленные, золотисто-розоватые в свете утренней зари стволы стройных молодых деревьев уходили вдаль по ровной речной пойме; трепетала окропленная росой живая листва, темно-зеленая — та, что ближе к стволам, и светло-зеленая на концах ветвей. А вверху остроконечные, с нежным пушком побеги ранневесеннего прироста казались почти прозрачными, неприметно слитыми с таким же прозрачным сияющим небом. Златогрудые иволги оглашали сад своими флейтовыми свистами, заливисто ворковали горлицы, кому-то пророчила долгую жизнь вещунья кукушка. Перед глазами Андрея уже не было пещерного мрака и тусклого огонька парафиновой плошки. Он видел в тот миг тысячекратно повторенное в текучих водах реки майское солнце, чуть влажный песок на берегу с крестообразными, похожими на вышивку следами птичьих лапок, босую черноглазую девушку, ясную, ласковую, простую, как горлица, как теплая речная вода, как молодое деревцо в этом зеленом саду…
— Мы вернемся туда, — тихо и робко прошептала Наташа, угадав его состояние. — Мы все будем жить, и он не умрет, наш сад…
— Да, да, Таша, он не умрет, — сказал Андрей.
Гурам Кобиашвили напомнил:
— Товарищ лейтенант, осталось три минуты.
Андрей понял это как приглашение сказать что-то при прощании с уходящим кровавым годом и встрече с новым годом, который вряд ли обещал быть легче. Да, конечно, командир отряда обязан сказать хотя бы несколько ободряющих слов своим боевым товарищам. Но что скажешь, чем ободришь других, если у самого сердце изныло в неведении, каково положение там, далеко внизу — на широком фронте? И все-таки даже в этой угнетающей неизвестности, не видя вокруг ничего, кроме засыпанных снегами скал, не слыша команды, подсказки, командир остается командиром. Разумом своим, сердцем и волей должен он влиять на людей, отданных под его власть.
Приподняв кружку, Андрей сказал:
— Давайте выпьем за победу над фашистскими захватчиками. Она неминуемо придет, наша победа, потому что жизнь сильнее смерти. Пожелаем, чтобы Новый год приблизил долгожданный приход творимого нами мира. И пусть никто и никогда не нарушит его. Пусть Леша счастливо плавает на своих ледоколах! Пусть Маттиас Хаак создает новые светло-голубые дворцы, лучше тех, что разрушены войной! Пусть Гурам Кобиашвили изучает Гёте, а Егор Иванович весело играет на свадьбах! Пусть, дорогой Иоганн Фиркорн, будут живы и тверды духом твои и наши товарищи — немецкие коммунисты, им доведется строить новую Германию! И пусть, милая Таша-Наташа, цветет любимый наш дятловский сад!..
До рассвета никто не спал. Каждому хотелось рассказывать товарищам о себе, о своем довоенном прошлом, потому что только теперь — во время войны — люди по-настоящему оценили, насколько хорошо им жилось в мирные дни. Все вспоминали своих родных, доставали из карманов и показывали друг другу потертые, изломанные фотографии…
Прошло еще два дня. А на третий, когда в разрывах серых туч кое-где проглянуло голубыми островками чистое небо, прилетел самолет-кормилец. Покружил над тропой, прицелился и сбросил — на этот раз точно — очередные мешки с провизией. В одном из мешков оказалась записка, адресованная Андрею:
«Тов. Ставров! Наши войска продолжают разгром дивизий противника, окруженных в Сталинграде. Шестая немецкая армия обречена. Два дня назад с Терского рубежа перешла в наступление Северная группа войск Закавказского фронта — она гонит врага в направлении Минеральных Вод. Под угрозой окружения немецкие горнострелковые части покидают перевалы Главного хребта. Сообщите об этом бойцам. До вас добраться пока невозможно. При первой возможности пошлем на выручку альпинистов и саперов. Терпите и ждите скорого освобождения из снежного плена.
Привет всем.
Майор Бердзенишвили.
3.1.1943 г.»
