— Хватает! Один совсем ветхий дедок, из бывших помещиков, каждое воскресенье является. Земли у него — верно ли, нет ли — до тысячи десятин было где-то в Тульской губернии. А теперь на нищего похож — сюртучишко латаный-перелатаный. И ноги на старости лет совсем отказываются служить. Ну, вынесу я ему на улицу табуретик, сядет он, отдышится и начнет самокритикой заниматься. Дурак, говорит, я был несусветный, в назначении человека не разобрался. В землю свою, говорит, вроде собачьего клеща вцепился, земляка нашего Льва Николаевича Толстого не слушал, который не раз говорил, что земля должна быть общей. Сидит он таким манером на табурете, и слезы у него по щекам текут. Плачет и рассказывает, как в девятнадцатом году, когда белогвардейцы до его поместья дошли, хотел с мужиками счет свести за отнятую у него землю, да жена покойная не допустила, на коленях просила за мужиков. А теперь, говорит, мне бы только три аршина родной земли дали, и то бы был премного благодарен…
Перевалил на вторую половину октябрь, а солнце грело по-летнему, и в тегеранских скверах вовсю зеленели деревья, ярко цвели на ухоженных клумбах пышные цветы. Андрей понемногу освоился с кричащими контрастами этого большого города, с разноязыкой речью предприимчивых дельцов, с толпами нищих и отрядами полиции, шагавшими по улицам, сверкая начищенными нагрудными бляхами. Дежурить в помещении комендатуры или нести патрульную службу в городе приходилось то днем, то ночью, и к этому ритмичному чередованию повышенной собранности и относительного покоя он тоже стал привыкать. А в общем-то, Андрею казалось, что ко всему тому, чем он занимался теперь, как нельзя более применимы памятные с детства слова из знаменитой русской сказки: «Это — службишка, не служба».
В отличие от английских и американских солдат, которые вели себя здесь, в Иране, крайне распущенно — кутили и озорничали, советские военнослужащие были образцом, поэтому нашим комендантским патрулям практически нечего было делать.
— Нудно мне здесь, Василий, — признался как-то Андрей неунывающему сержанту Кобылкину. — Оба моих брата, зять и все друзья где-то там воюют, головы свои под пули подставляют, а мы тут как на курорте прохлаждаемся, днем с огнем какого-нибудь чуть запьяневшего солдатика разыскиваем, чтобы отправить его на губу, или читаем нотации офицеру, который, спеша на службу, не успел сменить подворотничок. На черта мне это нужно? Как я буду потом смотреть в глаза любому фронтовику? Как объясню ему свое пребывание здесь, чем оправдаюсь перед собственной совестью?
Кобылкин криво усмехнулся:
— А вы что ж, товарищ старший лейтенант, шибко рвались сюда или же сбежали с передовой? Наше с вами дело маленькое: куда пошлют, там и служи. Вы уже повоевали. Под Ростовом в бою вас немцы продырявили. На эльбрусском направлении чуть дуба не дали в снегах. Чего ж вам еще надо? Я вот вовсе пороху не нюхал и то молчу. Имею две дырки в носу, и на том спасибо — посапываю.
— Ну и что ж в этом хорошего? — взорвался Андрей. — Парень ты молодой, сил у тебя хоть отбавляй, неужто тебе не хочется на фронт? Неужто предпочитаешь фланировать по тегеранским улицам?
Обиженно поджав губы, сержант ответил:
— Я уже дважды рапорт подавал, чтобы меня на фронт послали. И насчет «фланирования» вы, товарищ старший лейтенант, не правы. Не такая уж тут божья благодать. Побеседуйте с комендантскими политработниками — они вам лучше, чем я, положение обрисуют. Даже после бегства старого Реза-шаха, который души не чаял в Гитлере, здесь осталась чертова куча всякой гитлеровской сволоты. К слову сказать, и дорогие наши союзники не очень-то чистую игру ведут: у них иранская нефть на уме, да и на наш Баку поглядывают отсюда, как кот на сало. Так что и вам, и мне, и любому каждому из тех, кто сейчас в Иране служит, есть чем оправдаться перед своей совестью…
Вскоре Андрей и сам ощутил это в полной мере. Хорошо отлаженный механизм советской военной комендатуры с середины ноября вдруг залихорадило: начались какие-то труднообъяснимые рывки и толчки, усиливались наряды патрулей, политработники призывали к повышению бдительности, на рассвете всех поднимали для строевых занятий, не дожидаясь весны, как это предусматривалось планом, приступили к ремонту казармы, офицерского общежития и служебных помещений комендатуры, раньше положенных сроков выдали солдатам и офицерам новое обмундирование.
Никто не знал, чем все это вызвано. Строились разные догадки: заговорили о какой-то инспекторской проверке, о подготовке к параду невесть по какому случаю.
