Верховный, подавая знак, ударил посохом о камни и произнес очередную тарабарщину, после которой мотив бэк-вокалистов стал иным, а четверо учеников подхватили одного из гоблинов и понесли его к алтарю. Тот вовсю извивался и верещал, но ученики, словно и не замечали его потуг, быстро донесли его до выступа и уложили его на него спиной. В тот же миг, в районе шеи, пояса и колен пленника, возникли три дымчатых жгута, которые крепко прижали того к камню. Гоблин заверещал еще сильнее, но магические оковы не позволяли ему хоть сколько то сдвинуться с места, и пленник оставался лежать с выгнутой грудью, из-за связанных за спиной рук. Мычание гоблинов, словно патока обволакивала всё вокруг, заполонило собой сознание и пыталось пролезть в душу. И я понимал, для чего. Звуки этого гадкого мотива, должны были разрушить духовную стойкость разумного, посеять в нём панику и страх, чтобы на алтаре, в идеале, очутился визжащий от ужаса кусок мяса. Прана, которую шаманы получают с пленников таким образом, особо вкусна их божеству. Прямо таки гурман, этот Халор, я посмотрю.
Гаронгус поднял вверх пустые руки и его ладони начали менять очертания. Пальцы его вытянулись, превратившись в четыре извивающихся щупальца, а следом удлинились и руки, став похожими на лапы паука. От гоблина, лежащего на алтаре, исходил такой ужас, что он начал распространяться повсюду, заражая собой остальных пленников. Но не меня. Я смотрел на происходящее и ничего, кроме желания разнести здесь всё, не чувствовал. Страх легко проникал мне в душу, но не успевал повлиять на меня, моментально сгорая на углях моей ярости и подпитывая её, всё сильнее и сильнее. А потом, мычание гоблинов резко прекратилось, и в тот же миг, Верховный ударил пленника. Его уродливые щупальца, словно скорлупу, пробили грудную клетку гоблина, погрузившись в неё до позвоночника, и пленник затих. Нет, он был еще жив, но у него не осталось сил ни на что иное, кроме как беззвучно разевать рот, но, спустя несколько секунд, и на это уже был не способен. Гоблин замер на алтаре высушенной оболочкой, с открытыми глазами и искривленным, в немом крике, ртом. А Верховный, с блаженным оскалом, выдернул свои конечности из первой жертвы и поднял руки в ожидании. В тот же миг, вновь раздалось заунывное мычание толпы шаманов, а к алтарю подбежали ученики, подхватили тело и унесли его, после чего вернулись за следующим пленником-гоблином.
- "АРЗАААС! ОТЗОВИСЬ!" - в очередной раз прокричал я. Ответа не было...
Второй гоблин разделил судьбу первого, за ним третий, потом следующий, и вот уже все гоблины, не считая Листоглазы, стали пищей темного бога и с каждой жертвой концентрация обреченности увеличивалась. Следом, на убой, пошли люди, которые хоть и не визжали, как гоблины, но все равно были далеки от образа "героической смерти". Вот несколько охотников, один за другим, отправились на алтарь и расстались там с жизнью.
А я всё запоминал, впитывал в себя, распаляя свою ненависть, и звал... то химеру, то артефакт, пытаясь пробиться сквозь ментальный заслон.
Вот трех крестьян распотрошили на камне, а за ними - двух бродяг.
А я всё запоминал и звал...
Пожилой травник, в отличии от предшественников, сохранивший некоторую стойкость духа, и сильно разочаровавший этим фактом Верховного, тоже остался в моей памяти. Даже молодой богатей, умолявший отпустить его, и обещавший подарить вместо себя хоть сотню жертв, хоть двести... даже он останется в моей памяти.
- "АРЗАААС!" - продолжал кричать я, - "РУБЕЕЕЦ!"
И весь свой остаток жизни, сколько бы его не было, я буду помнить гнома Торвина, не издавшего ни единого звука, пока его несли на алтарь, и смачно плюнувшего в лицо своему палачу, перед тем, как его грудь пробили насквозь. Злость, которую испытал Гаронгус, от бесполезно полученной праны, сладким бальзамом растеклась по моей душе и вызвала довольный оскал на лице. Вот это, в моем понимании, называется "поднасрать врагу" и "погибнуть мужчиной". А Верховный заметил мою улыбку и, сверкая глазами, направился в мою сторону.
- Ты, Чуждый, умереть сегодня. - процедил шаман, - И умереть очень плохо.
- Мы все, рано или поздно умрем. - как можно безразличнее ответил я, хотя огонь ярости едва не сжигал меня от близости врага, - А чего это ты такой расстроенный? Неужели твоему никчемному богу не понравилось подношение? Наверное, теперь, ты не получишь так нужные тебе блага? Поверь, я так тебе сочувствую...
В последнюю фразу я вложил столько издёвки, что шаман взбеленился и начал пинать меня ногами. А я смеялся. Было больно, но я смеялся. А потом, всё вдруг прекратилось. Я облизнул разбитые губы и, сдерживая стон, повернулся в сторону Гаронгуса, склонившегося надо мной.
- Слушай, ты ноги себе не отбил случайно? Больно ведь, наверное...
Вот только гоблин уже успокоился и не отреагировал на подначку. Вместо этого он оскалился и показал на Листу, безучастно лежавшую в нескольких метрах от меня.
