Это ведь такое счастье: посмотреть – впервые – “Небо над Берлином” и “Забойщика овец”. Я завидую Клавдии, у которой впереди еще столько несмотренных чудес. Хорошо быть такой юной, так легко восторгаться, быть такой слепой.
После ухода Клавдии я проверяю почту: отчасти надеюсь увидеть что-нибудь от Тома Галлагера, но там ничего нет, и я все-таки испытываю облегчение. Перескакиваю на страничку “Лос-Анджелес таймс” и задерживаюсь на интервью со всеми обожаемым седовласым актером.
“Мы – безвинные жертвы сумасбродных обвинений, – гласит вынесенная цитата. – Мир обезумел”.
Я качаю головой и выключаю компьютер.
Проходя через учебную часть, я останавливаюсь и прощаюсь с нашими администраторами.
– Иди домой и как следует отдохни на выходных, – говорит Марни, наш менеджер. – У тебя усталый вид.
Да уж не без того.
– Ты тоже, – говорю я. – Хороших выходных. Ого, хорошее шампанское! – Это я добавляю, заглядевшись на бутылку “Моэта”, стоящую у нее на столе. Большущая, блестящая, она кажется неуместной между картотечным шкафом и переполненными лотками для бумаг, поставленными друг на друга. – В пять часов хлопнешь пробкой?
– Ох, чуть не забыла! – всполошившись, Марни встает. – Это тебе. Днем прибыла. Шикарный поклонник, а?
Я замираю на месте, онемев от страха. И смотрю на нестандартную бутылку с капсулой из золотой фольги, туго охватившей матово-черное горлышко. Мне довелось знать одного-единственного человека, который может взять и прислать бутылку “Моэта”.
К “Моэту” прилагается карточка. Плотная кремовая бумага, а на ней шрифтом
Вся моя сила воли без остатка уходит на то, чтобы не схватить бутылку и не разбить ее о белую шлакоблочную стену нашей учебной части.
Но затем я понимаю, что сто лет не смаковала холодного, освежающего “Моэта”. Жалко было бы погубить отличнейшую бутылку отменного шампанского.
Поэтому я тащу бутылку домой в нашедшемся пластиковом пакете. Тяжелый, полный сосуд оттягивает дешевый синий пластик, кренит меня набок.
В Уильямсберге, дома, я убираю ее под раковину, к пульверизаторам с жидкостью для мытья окон и дезинфицирующим средством. Карточку засовываю под донышко бутылки. С глаз долой – из сердца вон, говорю я себе.
Но думать я могу только о том, что Хьюго Норт знает, как меня найти. Ему от меня что-то нужно. И он ненавидит, когда ему отказывают.
Наутро в субботу я просыпаюсь с благодарностью за свет октябрьского солнца на моей постели, под шум улицы прямо у меня под окном. Весь вечер накануне меня беспокоила бутылка “Моэта” под раковиной. Я прогнала искушение откупорить ее и выпить целиком – просто ради краткого забвения, которое это могло принести. Переждала вечер в состоянии полуиспуга и уснула тревожным сном.
Проснувшись, я хочу, чтобы можно было избежать неотвратимого: погружения в телефон, просматривания приложений и заголовков. Но устоять я не могу. Меня с неизбежностью тянет к последним новостям от “Голливуд репортер”. И там – бац, как я наполовину боялась, наполовину воображала, – я вижу ее имя.
Я сажусь прямо; в субботу, с утра пораньше, у меня крутит живот от прихода адреналина и тошноты.
Смотрю другие сообщения, но больше никто со мной связаться не пытался. Можно вздохнуть спокойно.
Жму ссылку на статью и пробегаю ее глазами один раз, потом – второй, помедленнее.
В интервью по поводу фильма “Ливень в Техасе”, скоро выходящего на экран, Холли Рэндольф загадочно высказалась о набирающем обороты движении #
Холли, неизменно профессиональная, всегда сосредоточенная на работе.
Даже под напором Рэндольф осталась тверда.
“Когда я буду готова, я, возможно решу обнародовать свою историю – в свое время. Пока же я хочу сказать следующее: да, конечно, мне приходилось с этим сталкиваться. Я думаю, что каждой молодой актрисе в Голливуде приходилось. Это – особенность киноиндустрии”.
Это повторяется на моем мониторе вынесенной цитатой, буквы выделены полужирным шрифтом и обрамлены для усиления эффекта: “Это – особенность киноиндустрии”.
