Препирательство велось в том же шутливом тоне, в котором мы пререкались с Зандером каждый раз, когда он давал волю своему внутреннему извращенцу. Мы сносили это стойко, как от нас, женщин в киноиндустрии, и ожидалось. Возмутиться, выразить какое-то неодобрение – значит, рискнуть своим местом в этом обществе.
– Хочешь, Зандер, телефончик ее дам? – Я держалась своего суховатого сарказма.
– Не, меня подружка убьет.
И тут он не шутил. Вот уже четыре месяца Зандер встречался с Гретой, новой экзотической моделью “Кельвин Кляйн”, полу-норвежкой, полу-мексиканкой. Романов дольше этого у него не было уже давно.
И все же он не унимался.
– Я был бы не прочь видеть ее в офисе. Может быть, ради такого дела я бы даже каждый день приходил.
– Зандер, через несколько недель начинается предпроизводство, – огрызнулась Сильвия. – Если хорошенькая девушка – это единственное, ради чего ты готов приходить в офис, то ищи себе другого продюсера.
– Послушайте, мне все равно, какая она на вид, – объявила я. – Мне ей руководить, а она слишком тупая.
– Мне тупые нравятся, – сказал Зандер. – Надо же как-то от работы с вами отходить.
– У нее любимый фильм – “Реальная любовь”, – добавила я.
– Ой нет, на хер. – Он принял сердитый вид. – Вычеркиваем.
Мы все посмеялись, и я решила, что тема закрыта. Но затем Сильвия взглянула на меня поверх очков (она это делала, когда хотела потребовать к себе уважения как к старшей).
– А зачем ты вообще с ней встречалась?
– Так это же та девица от Хьюго, – ответила я.
– Надеюсь, у него еще есть. – Зандер ухмыльнулся.
И это еще слабо сказано. Работа с Хьюго означала самый настоящий натиск стройных, миловидных и нередко совсем пустоголовых девиц, которых он все время посылал к нам на предмет стажировки или вакансии. Это стало у нас дежурной шуткой. Были люди, которых нам следовало рассматривать всерьез. И были Девицы Хьюго. И, разумеется, возиться с ними каждый раз приходилось мне, даже если у меня были дела поважнее. Стало понятно, что радовать Хьюго – это правило моей работы, пусть оно и не было нигде записано.
Признаюсь, впрочем, что девушек этих – первой из которых была Челси ван дер Крафт – я, возможно, судила строже, чем они заслуживали. Потому что они были красивые, часто – богатые, и в их движениях чувствовались легкость и неуязвимость, которыми, кажется, одарены все миловидные белые девушки. Как будто весь мир – или, во всяком случае, мужской мир – непременно расположится так, чтобы их разглядывать, уделит им то внимание, которого мне никогда не видать, какой бы роскошной, стройной, разодетой я ни прикидывалась. Потому что уже тогда меня одолевало так много обид, такое острое ощущение своей несостоятельности – еще до того, как пришла озлобленность последних лет.
Так что, возможно, Челси ван дер Крафт на самом деле и не была тупой как бревно, – но я сразу махнула на нее рукой.
Возможно, она была умнее, чем казалась. Возможно, у нее были оригинальные идеи. Но от нее их никто никогда не ждал, вот я и решила заранее, что у нее их нет.
Так что прости меня, Челси ван дер Крафт, за то, что я тебя осудила. А с другой стороны, в киноиндустрии все так делают. У нас это вторая натура.
В конце концов мы взяли Зигги Константина, двадцатидвухлетнего сына кузена Сильвии, который к тому же оказался достаточно смышленым, остроумным и энергичным. Сильвия была довольна, я была довольна, а Зандер вроде был не против: еще одно живое существо в офисе, чтобы таскать ему кофе и осыпать его комплиментами.
К тому времени начался великолепный кавардак нью-йоркского лета – тысячи зловонных вечеринок, споров и ограблений кипели на бетонной решетке улиц. Это было мое двадцать седьмое лето в Нью-Йорке. (Одно-единственное лето я провела за его пределами – пожила в Сиэтле у тети с дядей, которые тоже держали китайский ресторан.) Но в том году случая насладиться теплейшим временем года в Нью-Йорке мне не представилось. Вечерами, пока мои друзья пили домашние коктейли с комбучей на крышах Бруклина или устраивали пикники под зелеными кронами деревьев в Центральном парке, я сидела в офисе.
Мы пытались закончить с финансированием “Яростной”, распланировать прокат “Твердой холодной синевы” и одновременно войти в рабочий ритм с Хьюго. Боялись мы все время одного (хоть и не говорили об этом): что если мы как следует не воспользуемся нашим новым положением, не определим в кинотеатры первый фильм Зандера и не начнем снимать в этом году его второй фильм… то предыдущие пять лет пойдут насмарку. Зандер это понимал – и после Канн сделался придирчивым и брюзгливым, как будто уже воссел на кресло режиссера важного голливудского фильма, и знай себе командовал свысока. Но на это я пыталась внимания не обращать.
Сильвия тоже стала требовательнее – но и великодушнее ко мне: заказывала на всех обеды, даже подарила мне новый “блэкберри” и новый вентилятор (когда мой домашний кондиционер без предупреждения сломался). Словно наитие подсказало ей, что работник в кондиции работает эффективнее.
