Потом долгим и гулким тоннелем, украшенным лепниной, мы идем на «Площадь Свердлова». Вторая остановка – «Павелецкая». В вагоне я уже замечаю детей с родителями, у них на чемоданах тоже белеют наклейки: «Петя Бовт, 4-й отряд», «Галя Паршина, 2-й отряд»… Понимая, что направляемся в один и тот же лагерь, мы исподтишка присматриваемся друг к другу. Некоторые лица мне знакомы по прошлым сменам. Старшеотрядники едут одни, без взрослых, всем видом выказывая небрежную самостоятельность… Место сбора всегда одно и то же – сквер перед павильоном с Ленинским траурным поездом, состоящим из красного паровоза с черной трубой и одного-единственного вагона, в котором везли из Горок мертвого вождя. Когда меня в первый раз сводили в Мавзолей, я, увидев опрятного, словно спящего, Ильича, спросил:
– Меня тоже забальзамируют?
– Зачем? – испугалась Лида, вытирая слезы: она до сих пор не может смириться со смертью Ленина.
– Как зачем? Я же умру когда-нибудь.
– Нет, скоро придумают лекарство от смерти.
– Уколы? Тогда лучше не надо!
– Как перке… Чик – и готов!
– Вот еще…
– Таблетки.
– Горькие?
– Нет, не таблетки – сироп, сладкий, как от кашля.
– Здорово!
…У павильона, возле лавочек, уже стоит лагерный персонал с табличками, на них широким плакатным пером выведены красные номера отрядов. Принимая от родителей детей, вожатые и воспитательницы проверяют наличие обменных карт и, конечно, путевок, на которых изображен нескладный, похожий на Буратино, пионер, дующий в горн, длинный, как карпатская труба в фильме «Трембита». Лида сдает путевку, карту и мелочь за детский билет до «Вострякова», целует меня в щеку и убегает на работу, оглядываясь и смаргивая наворачивающиеся слезы. А ведь еще вчера она жаловалась, что устала от моей лени и неорганизованности, что ждет не дождется, когда отправит меня в лагерь, где дисциплина, режим и занятия на свежем воздухе сделают из меня человека.
Оставшись один в толпе чужих детей, я испытываю два противоположных чувства – плаксивой брошенности и степенной самостоятельности, когда хочется подойти, как взрослый, к киоску купить за копейку «Пионерскую правду», хотя ее два раза в неделю мне приносит почтальон, – сесть на лавочку, с треском развернуть газету и углубиться в чтение с пенсионерскими словами: «Тэк-с, тэк-с, и что там у нас новенького в мире?»
Однако карманных денег у меня нет (они плохо влияют на ребенка), и я начинаю оглядываться в поисках знакомых лиц. Ну вот, наконец-то!
– Лемеш!
– Шляпа!
– Ну ты и вымахал за год!
– А сам-то – дядя-достань-воробушка!
Мы сердечно обнимаемся, как солдаты на Эльбе.
– Козла не видел?
– Нет.
– Неужели не приедет?
– Обещал…
И тут появляется Козловский, он в прошлогодней клетчатой ковбойке, но только теперь рукава ему до смешного коротки – вырос. Наверное, друзья тоже видят во мне изменения, которых сам я не замечаю из-за их постепенности. Это же только в «Сказке о потерянном времени» расхлябанные дети мгновенно превращаются в стариков и старух. Жизнь ползет медленно, как черепаха, а потом оказывается, что она – летающая…
– Гайз! – вопит Вовка и бросается к нам, забыв на прощание чмокнуть свою мощную мамашу, похожую на знаменитую толкательницу ядра Тамару Пресс.
Мы с Лемешевым удивленно переглядываемся, что еще за «гайз»? Ах, ну да, Козел же ходит в английскую спецшколу. Мы-то с Пашкой учимся в обычных, средних, без уклонов…
– Ко мне! – командует басом «Тамара Пресс».
Наш друг на полном ходу разворачивается и покорно возвращается к родительнице, та несколько мгновений сурово смотрит ему в глаза, а потом целует на удивление нежно.
Но вот звучит усиленная мегафоном команда окончательно прощаться с родными и вставать в колонну. Однако вместо построения начинается полная неразбериха. Примерно так я себе и представляю эвакуацию, о которой мне рассказывает иногда Лида. И всякий раз в ее глазах вспыхивает ужас. Ведь она отстала от эшелона, но мир не без добрых людей…
Пионеры мечутся, родители суетятся, вожатые нервничают, поднимают над головами таблички с номерами отрядов и устраивают первую перекличку, отмечая присутствующих галочками в списках и проверяя путевки. Иногда вместо ребенка отвечает басом папаша, выглядит это смешно. Некоторые дети исчезают в непонятном направлении.
– Вдовин Алик?! Путевка в наличии. А сам-то он где?
– Его мама на вокзал в уборную повела…
– Нашли время! – волнуется новенькая, еще неопытная и всего боящаяся вожатая. – Сидоров Костя… Куда девался Сидоров?
– Не психуй! – успокаивает бывалая воспитательница. – Самопривоз. Завтра. Родители предупредили. Вот же, сбоку написано.
