— Орыська? Орыська так повела себя, что весь класс не хочет с ней водиться. Она страшная подлиза. И знаешь, к кому подлизывается? К Мигалаке! Мне даже стыдно, что она из Веренчанки.
— Неужели Орыська так провинилась?
Данко чересчур интересуется Орыськиной судьбой. Именно поэтому Дарка заговаривает о другом:
— У меня есть теперь подруга — Стефа Сидор. Знаешь ее?
Данко прищуривает глаз так, как это любит делать дядя Муха, когда он «под мухой».
— А, знаю! Ты можешь даже передать ей поклон от меня.
— Вы знакомы? — живо спрашивает Дарка, и ей вспоминается встреча в парке.
— Почти знакомы… Было время, когда панна Стефа не имела ничего против знакомства со мной, а я, такой недотепа, проморгал.
Данко смотрит в серьезное, взволнованное лицо Дарки тоже серьезным взглядом и вдруг смеется примирительным, счастливым смехом.
— Эх, ты… ты… ребенок!
Дарка отворачивается от него. Данко не на шутку встревожен:
— Что с тобой? Дарка, ну что случилось?
— Ничего… Право, ничего… Я такая глупая!
— Ты должна сказать мне правду, — говорит он голосом, который делает его на десять лет старше.
Дарка вынужденно улыбается.
— Что я тебе скажу? И зачем говорить? Чтобы ты смеялся надо мной?
— Дарка!
Он уже угрожает, и только теперь она признается:
— Видишь, ты опять добр ко мне, а я думала… — глупые слезы опять застилают глаза, и Дарка не может закончить мысль, — я думала, что ты уже совсем с той… дочкой префекта, и уже перестанешь дружить со мной и… Орыськой.
Дарке уже не стыдно своих слез. Пусть Данко видит и знает. Если бы только она могла вырезать сердце из груди и дать ему подержать в руке, чтоб Данко почувствовал, что бьется оно ради него.
Данко вынимает из нагрудного кармана аккуратно выглаженный шелковый платок и мягко вылавливает им Даркины слезы. Оба при этом от души смеются. Дарка глядит на него чисто промытыми, жалобными глазами и хочет, чтобы он сам догадался о том, чего она не может ему сказать:
«Оставь в покое ту румынку… Ты, верно, сам не догадываешься, почему должен провожать ее каждый день. Я боюсь… я почему-то боюсь, что эта дочка префекта станет Твоим и моим несчастьем…»
Данко тотчас по глазам Дарки догадывается о ее переживаниях.
_ Нельзя девушке грустить, когда на это нет причин…
Погляди на меня, Дарка. Так! А теперь улыбнись!
«Тихо, глупенькое, — приказывает своему сердцу Дарка, — тихо! Он не будет дружить с той хотя бы для того, чтобы не причинять мне неприятностей. Разве ты не видишь, глупенькое, как он охраняет мой покой?»
— Что ты будешь делать в воскресенье? — спрашивает вдруг Данко.
Дарка боится предложить готовый план. А что, если он хочет условиться с ней на воскресенье?
— Дело в том, что я собираюсь с товарищами на прогулку в Цецин. Поедем туда на велосипедах!
— А эти твои товарищи — кто они? — Дарке интересно как можно больше узнать о нем.
— Мои товарищи? О, это хорошие ребята!
И Дарка снова должна согласиться, что существует много дел, много людей, принадлежащих только миру Данка, его «собственному» миру, и все это отделяет ее от него, как река без моста.
…Закат по золотой лесенке спускается на городские крыши. Осенний холодок уже подбирается к балкону. Дарка в одном платье, надо встать и накинуть на плечи пальто, но она боится, что как только встанет, поднимется и Данко. Впрочем, он поднимется и так.
— Я пойду.
Сердце у Дарки обрывается, но она не решается задерживать Данка.
— До свидания!
— До свидания!
И она не провожает его даже в коридор. Ей не хочется сразу после разлуки с Данком встретиться с хозяйкой или, еще хуже, с Лидкой.
Дарка облокачивается на перила балкона и видит, как Данко поправляет воротник, поворачивается и уходит вниз по Русской. У церкви он сворачивает направо.
«Нет, это дорога не к Джорджеску», — с облегчением вздыхает Дарка.
И вдруг ее заливает волна горячей жалости и раскаяния. Как могла она отпустить Данка без единого сердечного слова? Почему не окликнула его еще с балкона? А потом еще… удивляться, что Данко ищет общества этой Лучики. Этой по-цыгански музыкальной румынки! А Стефа? Нет, еще ближе, еще роднее стала она Дарке. Ведь ей тоже понравился Данко, а разве это не говорит о родстве их душ?
Первое ноября с голыми ветвями, на которых повисла ледяными слезами роса, возникло так неожиданно, что не появись в тот день папа, Дарка не поверила бы, что уже первое.
