Романовская принадлежит к искателям справедливости. Она хочет, чтобы акт наказания или мести был формально закреплен.
— Господин учитель, я приготовила урок и хочу, чтобы меня спросили.
— На место!
— Я прошу сказать мне, за что я получила «неудовлетворительно», меня будут спрашивать дома, и я должна знать, что мне ответить!.. — В голосе ее уже слышится волнение.
— Ага, вы непременно хотите знать, за что? Потому что мне так захотелось, потому что мне понравилось поставить вам двойку. Можете это передать своим родителям. Можете сослаться на меня, я не откажусь от своих слов. Вам ясно?
Романовская делает молниеносное движение, словно собирается бросить мел, но в ту же минуту кладет его на подставку, стремительно поворачивается и бежит на свою парту. Глаза ее до краев полны слез, но эти слезы так мужественны, что не текут по лицу.
Класс больше ничего не ждет. Ореховская и Романовская уже «трупы». Что еще может быть страшного или интересного? Ничего. Действительно, больше ничего. Однако впереди еще одна неожиданность. Мигалаке вызывает Косован:
— Домнишора Косован, продекламируйте стихотворение «Миорица», а то нам сегодня не везет с ним….
Косован декламирует стихотворение ровно, бесстрастно, как кукушка на часах.
— Очень хорошо. Садитесь. Теперь, домнишора Подгорски, раздайте тетради по румынскому языку.
Орыська с красным ушами, вспыхнув от счастья, выпавшего на ее долю, разносит тетради по партам.
Дарка открыла свою тетрадь и сразу же закрыла ее.
— У меня «очень хорошо», а у тебя? — вытянула шею Орыська.
Дарка наморщила лоб. Самодовольство Орыськи хлестнуло ее, как ременный кнут.
— У меня «три с минусом», зато по украинскому у меня «очень хорошо», а это важнее.
— Тсс! — предостерегла Ореховская, но с опозданием: Мигалаке уже услышал.
— Что вы говорите, домнишора Попович? — И, не ожидая Даркиных оправданий или объяснений, засмеялся.
— Садитесь, садитесь, домнишора Попович, жаль времени.
— У меня «три с минусом», что теперь будет? — доверчиво спросила Дарка Ореховскую.
Наталка кладет ладонь на ее руку.
— У меня «очень хорошо» написано крупными буквами, но это одно и то же…
«Но ведь меня ни разу не спрашивали, — успокаивает себя Дарка, — меня ни разу не спрашивали устно… Я могу устно ответить на «очень хорошо». Даже если бы у меня по письму было «плохо», он все равно не имеет права поставить мне в четверти двойку. Это было бы беззаконием! Нет, даже румыну, который здесь никого не боится, нельзя так поступать. Папа мог бы обратиться к директору, к инспектору, к самому министру. Меня же не спрашивали… ни разу не спрашивали», — отчаянно защищается Дарка.
— Меня ни разу не спрашивали, — наконец говорит она шепотом Ореховской и опять слышит ответ, который ее ничуть не успокаивает:
— А меня спрашивали, и что из этого? Один черт!..
Ад продолжается и после звонка. Наконец, когда ноги под партами теряют терпение и парты начинают все чаще поскрипывать, Мигалаке направляется к двери. На пороге он поправляет пальто, сползшее с плеча, и говорит, что домнишоры не должны так отчаиваться, у некоторых еще много времени, успеют насидеться в пятом классе. Да!..
Как только Мигалаке скрывается за дверью, пятый класс умолкает. Все молча, робко и выжидательно смотрят на Ореховскую. Она больше всех обижена, она — ярчайший пример того, как в родной гимназии растоптана всякая справедливость.
Еще никогда самоуправство учителя не было так неприкрыто! Правда, в истории украинской черновицкой гимназии в черные списки занесены имена нескольких учителей — одного филолога, одного математика и одного историка (последний после того, как ученики, завязав его в мешок, «окрестили» в водах Прута, стал добрее), которые любили держать судьбу учеников в своих руках, но даже у этих темных типов каждое «плохо» было поставлено хотя бы формально по закону. Еще никогда в этих стенах ни у одного учителя не сорвались такие циничные слова: «Я поставил тебе двойку потому, что мне так хотелось, а ты можешь идти жаловаться хоть богу».
И вот сегодня приходится принять такой удар от недоучки. Удар этот может вызвать только две противоположные реакции: пригнуть до самой земли или разжечь для борьбы.
Поэтому теперь все смотрят на Ореховскую. Она, и никто другой, первая должна кликнуть клич. Дарка независимо от всех этих событий потихоньку спрашивает себя, что теперь с нею будет, но не может найти ответа. И она, подобно всем остальным, ждет сигнала Наталки, как солдат команды.
Дарке хочется теперь заглянуть в глаза Орыське, но та зажмурилась и так плотно обхватила лоб и виски руками, что виден только пробор.
Ореховская поднимается во весь рост, и все головы, кроме Орыськиной, поворачиваются к ней. Она трет лоб рукой, словно собираясь с мыслями, потом вскидывает голову и наконец поворачивает к классу улыбающееся лицо.
Да! Наталка смеется!
Но ведь от нее ждали не этого! Маленькая Кентнер с жалким, разочарованным личиком вертится во все стороны: «Что это?»
На последних партах кто-то шуршит бумагой, разворачивая завтрак.
