«Oh the past it haunted me
Oh the past it wanted me dead
Oh the past tormented me
But the battle was lost Cause I'm still here» I'm Still Here — Sia
(Перевод: О, моё прошлое преследовало меня. О, моё прошлое хотело уничтожить меня. О, моё прошлое измучило меня. Но эта битва проиграна, потому что я до сих пор здесь.)
Дождь барабанит по стеклам так громко, будто собирается разбить их и пролиться внутрь. Затопить всё вокруг, превратив в бескрайнее море.
Ночь выдалась бессонной и полной невеселых мыслей. Словно кто-то поставил передо мной пленку, с видеозаписью всей моей прошлой жизни и в принудительном порядке приказал смотреть и анализировать собственные поступки. Большая часть из них — неправильные и воспоминания заставляют совесть скрести душу своими маленькими, цепкими, похожими на крысиные, лапками. Оставлять тонкие кровоточащие царапины, чувство недовольства собой, неловкости и стыда.
«Если ты не выкинешь все эти мысли из головы, Милашечка, то самолет завтра не взлетит под их тяжестью», — сонно ворчит ангелочек, ворочаясь на правом плече.
Отзываюсь, зевая:
— Ну и пусть. Будет повод остаться здесь.
«А тебе нужен повод остаться? Серьезно? Ну и зачем?»
— В том-то и дело, что незачем, — бормочу в ответ. — Спи давай.
В итоге мы оба засыпаем под шум всё еще барабанящих по подоконнику и стеклам дождевых капель, но совсем ненадолго, потому что будильник я ставила на шесть часов. Хотелось напоследок погулять с Маком.
К утру дождь успел закончиться, и я смотрю на просыпающийся Владивосток с высоты сопки, пока пес радостно скачет по лужам, зачем-то пробуя воду из некоторых из них на вкус.
После дождя всё выглядит чистым и свежим. Даже «полтинник» сияет, будто отмытый водой, подставляя рассветным лучам грязно-серые бока. Трава кажется зеленее обычного, а мелькающая на сопке красная шапка онаниста говорит о том, что жизнь его ничему не учит, но всё равно идет своим чередом.
Я улечу, а здесь всё останется прежним. Только сейчас всё это стало мне мило и дорого. Осколки битого стекла, сверкающие на покрытом выбоинами асфальте, словно драгоценные камни. Отражение розоватого рассветного неба в огромных лужах. Даже запах мокрой псины от Мака кажется восхитительно-приятным и, прощаясь, я надолго прижимаю его к себе, пока монстр, названный в честь безвременно погибшего певца, улыбается клыкастой пастью и бьет тяжелым хвостом из стороны в сторону.
В назначенное время у подъезда останавливается Черный Лэнд Крузер. Ключи от квартиры уже сданы владелице, а я, осторожно стаскивая чемодан, спускаюсь вниз по замусоренным ступенькам. На мне женственное белое платье и сандалии без каблука. Как знак, что моя дальнейшая жизнь на новом месте будет светлой и легкой.
В душе теплится слабая надежда на то, что Марк сам приехал за мной, чтобы отвезти в аэропорт, но она не оправдывается — в машине дожидается водитель. Он вежливо здоровается и учтиво помогает поставить в багажник вещи, пока я с тоской оглядываю двор дома, который больше не кажется мне чужим и жутким.
Попытка немного вздремнуть, откинувшись на спинку сиденья ни к чему не приводит, потому что память услужливо подбрасывает картинки меня и Нестерова в этой самой машине, в ту ночь, когда он увез меня из «Лжи». Я помню жадные поцелуи в полумраке, сцепленные пальцы наших ладоней, аромат бергамота, пьянящий и пряный. Интересно, сумею ли я вообще когда-нибудь об этом забыть?
За тонированными стеклами автомобиля мелькают дома и яркие фасады магазинов, пока я лениво пытаюсь угадать играющую по радио песню. Улицы ускользают вдаль одна за другой. Интересно, когда я вернусь сюда снова?
Я ведь обязательно вернусь, теперь я в этом уверена. Теперь Владивосток — часть моей жизни, часть моей памяти, часть меня самой. Я принимаю его с туманами и моросью, с пробками и сопками, со всеми достоинствами и недостатками, как Марк принимал меня.
За городом водитель увеличивает скорость, и я отворачиваюсь от окна, уставившись на собственные сведенные друг с другом кончики пальцев.
«Для той, что мчится навстречу давней мечте, у тебя слишком кислое выражение лица, Милашечка», — заявляет ангелочек, свесивший с правого плеча ножки в черно-белых кедах-конверсах.
Да, кислое. Но я не мчусь. А снова плыву по течению.
«Но в этот раз ты плывешь в сторону Турина, разве это тебя не радует?»
И я понимаю, что нет, не радует. Совершенно не радует. И не уверена, что есть сейчас что-то, способное меня порадовать и заглушить осознание того, что Нестеров меня не любит. И не просто не любит, а еще и, образно говоря, выгнал.
«Ты такая простая, Милашечка! А что Марк должен был делать? — удивляется ангелочек и всплескивает пухлыми ладошками. — Попросить тебя остаться, чтобы весь остаток жизни ты пилила его, что он не дал тебе исполнить желание всей жизни?»
